Знак Зверя
Пролог


 …Жара. Песок мгновенно превращался в противно скрипящую на зубах пыль. За спиной раздался давно знакомый и оттого не пугающий звук разрыва гранаты. Дело обычное – зачистка кишлака в самый что ни на есть полный рост. На этаких сабантуях мы никогда не жалели гранат: экономить выходило себе дороже. Но иногда было приятным и дразнящим нервы прощупать объект вручную, с одним автоматом. В таком случае работа походила на игру, на единоборство, на вызов.

Я осторожно шагнул во двор, огороженный глиняным забором, повел стволом автомата по сторонам – если кто и был, тех уже нет. Уже собрался идти дальше, когда откуда-то сверху раздался отчаянный крик ротного, старшего лейтенанта Ефремова:

- Твою мать! Слева! Дух слева!

Я успел упасть на правый бок, в падении развернул автомат влево и нажал на спуск.
Вовремя. Вооруженный здоровенным тесаком дух напоролся на длинную очередь свинцовых смертей и рухнул на меня, придавив всей массой немаленького вонючего тела.

Ефремов спрыгнул с крыши сарая, подбежал ко мне и отвалил в сторону тело афганца.
- Как ты, нормально?

Я сплюнул вязкую слюну и зачем-то посыпал пылью разгрузку с автоматными рожками, насквозь промокшую чужой теплой кровью.
- Нормально…

Лейтенант заторопил:
- Тогда вставай! Времени в обрез.

Я поднялся, сменил опустевший магазин и дернул затвор. «Калашников» смачно глотнул патрон.

Вперед! Я воин, я солдат, я покажу всем этим трусливым афганским сукам, что, где, почем… Опасное состояние. Пролитая кровь всегда заводит, а это сейчас совсем некстати. Ни суетиться, ни заводиться нельзя, иначе потеряешь контроль и получишь пулю. В живот или сразу в сердце – одинаково неприятно.

Вдохнул до отказа, медленно выдохнул… Сосредоточился… Все нормально! Обычная операция по зачистке самого обычного афганского кишлака. Сколько их было? Это я поначалу считал, а потом сбился… Смерть стала привычной.

Эта война помимо пушечного мяса пожирала тонны боеприпасов, медикаментов и продовольствия. В качестве ложек были грузовые автоколонны, содержимое которых очень полюбили аборигены.

В придорожной «зеленке» этих паразитов водилось превеликое множество. Они даже выработали свою тактику: первую машину колонны подрывали заранее заложенной миной, последнюю - из гранатомета, живую силу уничтожали свинцом, а уцелевшее в бою барахло забирали для своих нехитрых душманских нужд.

Практика подобных засад превратилась в национальное хобби. Действительно, зачем напрягаться, взращивать чего-то там такое, когда продовольственную проблему можно решить с помощью гранатомета и десятка автоматных стволов? С таким хобби нужно было что-то срочно решать.

И штабные крысы выдумали способ – конвой спецназа. Мы огнем и мечом прожигали дорогу по пути следования транспортной колонны. Результат получался с такой же процентовкой, как спирт: практически все караваны стали доходить до места назначения. Такой простой трюк, а боевая эффективность действий рядовых армейских подразделений возросла многократно.

Все, остался последний двор. Я не стал гусарить, а просто бросил туда гранату. А когда она там рванула, разнося в клочья непонятно что, тут же бросился в пыльную неизвестность, на ходу дав длинную, во весь рожок, очередь по опасному пространству. Это называется профилактика, после которой только и возможен порядок. Армейский такой порядок, по уставу.

Поднятая взрывом и выстрелами пыль понемногу рассеивалась, оседая вниз и на меня самого, а я все еще настороженно прощупывал взглядом подозрительные углы. И чутье, и опыт, и глаза говорили только одно: в этом пыльном дерьме никто бы не выжил. Никто живой.

Я опустил оружие и уже было собрался покинуть отработанный двор, когда мою шею в крепком захвате зажали очень сильные и беспощадные руки. Я захрипел, хватаясь за эти скользкие щупальца, изо всех сил пытался оторвать их, но они продолжали сжиматься, медленно и неумолимо.

А когда трепещущее тело сожрало все остатки кислорода, сознание стало проваливаться в черноту, озаряемую кроваво-красными вспышками... Последняя мысль: как это просто, оказывается, заглянуть в глаза смерти, еще мгновение - и я окажусь в ее холодных объятиях…

…Руки внезапно отпустили. Обессиленный, упал на землю, жадно хватая легкими раскаленный воздух. В глазах все еще мерцали красно-черные круги, но я уже мог слышать голос незнакомца, такой глухой и безразличный ко всему на свете:

- Отпущу тебя сейчас, парень, но за мою милость придется заплатить - и, возможно, немало... Согласен?

Тщетно пытаюсь что-то сказать, возразить, выяснить, наконец, но... Мне почему-то казалось, что нахожусь на борту самолета, меня куда-то везут, утешающе гладят по щеке и что-то говорят, безумно ласковое и теплое... И снова проваливаюсь в обволакивающую негу этих удивительно мягких рук...

К вискам прикладывают нечто металлическое и холодное, но очень скоро этот холод начинает пульсировать теплом.

Я слышу голоса:
- Он уходит... Приготовьте электрошок…
- Есть! Готово.
- Проверьте, как он.
- Он... - голоса обрываются.
Что значат эти слова и почему я чувствую этот холодный электрический пульс? Не знаю...


Глава 1. Погружение в ад


…На этом месте я всегда просыпался в полной уверенности, что не впервые вижу этот сон. А самое обидное, что я никогда не успевал толком что-то ответить.

Маршрут на кухню. Три или четыре часа ночи, блевотно-горький чай и сигареты, одна за другой... Я каменным истуканом сижу за столом и занимаюсь крайне неблагодарным занятием - жру самого себя.

Самодиагноз - жестокое и болезненное занятие. Но с упорством маньяка пробую разобраться в самом себе, своей боли и страхе, пытаюсь ответить на вопрос: почему небо синее, вода мокрая, а моя жизнь так и продолжает оставаться странной и бессмысленной пьесой?

К вечеру отправляюсь в маленький бар в подвале, куда ведут несколько ступеней, выщербленных пьяными ногами тысяч посетителей. Не был здесь добрые пару лет, и мне сейчас крайне интересно, что там, внутри.

Я открыл его давным-давно, еще в пору студенческой юности, и с тех пор оставался его постоянным посетителем. Слава богу, здесь не менялось ничего. И пять, и десять лет назад все было точно так же, по-совковому серенько и уютно.

Когда-то в этом баре собирались ветераны. Поначалу это была классическая афганская тусовка, в которой временами попадались самые невероятные «раритеты». Вьетнам, Куба, Сирия, Египет, Афган... Складывалось впечатление, что наши бравые парни успели облазить весь мир. Совсем немного, пара кружек пива, грамм сто водки, и начинался проармейский базар-вокзал, перемешанный болью, воспоминаниями, грязью окровавленных бинтов и выхлопом перегара, придавленного дымом дешевого табака.

Темы для разговоров, как правило, избирались в двух направлениях: какие-то конкретные эпизоды пережитых операций и общетехнические базары об искусстве убийства. Смешно, но мы до хрипоты спорили, как круче убивать: разрезая горло противника армейским штык-ножом или ломая захватом шейные позвонки.

Упаси бог, если кто-либо из залетных бродяг смел вякнуть что-то поперек! За столиками этого бара было негласно принято не путать рамсы. А неученых учили очень жестоко.
Однажды на моих глазах чересчур заборзевшему чуваку отхватили ножом мизинец, пригрозив отрезать и яйца, если этот мизинец он сам же не сожрет. В итоге чувак глодал собственную плоть до тех пор, пока его не вырвало прямо на столик. Побелевшего чувака малость повозили по блевотине, перетянули тряпкой кровоточащую руку выше локтя и выкинули за дверь.

Заканчивались эти посиделки всегда одинаково: мы надирались до невозможности, разбивали пару кружек и затягивали хором какую-нибудь замшелую песню... В этом месте было невозможно не надраться. Каждый раз, заходя в бар, я клял себя последними словами, но что-то тянуло в эту пьяную пустоту, где в пылу беспредметных споров, ругани, драк, воспоминаний и пьяных слез я как будто возвращался туда, в ставший болезненно родным мир промозглой сырости окопов и неутихающей стрельбы.

Лишь тяжким похмельным утром вспоминал, что давным-давно не в горах и не нужно вздрагивать в ожидании выстрела с ближайшей высотки, что сейчас я нормальный советский студент...

- Какие люди! - приветствует голос из темного угла. - Как говорится, один, без охраны и, что характерно, до сих пор на свободе!

Это Петрович. Самый занозистый завсегдатай заведения, бессмертный и неспивающийся Петрович. Он встретил так, будто расстались только вчера:
- Пить будешь?

Молча пододвигаю свою кружку, он так же молча добавляет туда изрядную дозу водки.
Ерш. Петрович никогда не изменяет своим привычкам. Одна из них: «Пельмени посуху не ходят...» Выпили, поморщились, выдохнули, закурили. Вот сейчас Петрович полезет под кожу...

- Давненько тебя не было...
- Давно...
- У тебя, слышал, неприятности?

Полез, зараза... Откуда он все знает?
- У меня всегда неприятности.
- Это точно. Между прочим, сам всегда нарываешься. Зачем руки-то ломал? Дал бы просто по репе, и все было бы пучком.

- По репе? А замочил бы?
- Ax да! - вспоминает Петрович. - Ты же этот... Вас же не учили просто по морде... А чтоб сразу, в могилу! Вот теперь и хлебай дерьмо.

Тут я начинаю звереть:
- Расхлебаю... Ты сначала в своем дерьме разберись, старый хрыч!

Петрович ржет. Эта скотина специально меня заводит, чтобы заглянуть в «глаза зверя», как он это называет.

- Ух, каков волчонок! Молодца! Не теряешь хватку, не теряешь. Давай-ка еще по одной...

Дали. И еще раз дали. В голове зашумели двигатели неопознанных аэропланов, а язык потянуло на откровения:
- Я тебя, Петрович, убью когда-нибудь за твои поганые выходки.

Тот жутко рад моей неподдельной злости:
- Вот так, просто тупо возьмешь и убьешь? Одобряю! Давно пора. Сам бы полоснул бритвой по венам, но боюсь, старый дурак, боюсь!

- Ты что, серьезно?

Петрович еще плеснул водки, его руки заметно дрожат:
- Более чем... Вот возьми себя. Думаешь, ты действительно нужен кому-то? Фигу! Если, предположим, завтра подохнешь, уже послезавтра тебя никто и не вспомнит, кроме, конечно, доблестных работников морга.

- А родственники, друзья?

Петрович цинично зевает:
- Поплачут недельку, да и перестанут... Разве не знаешь? Живым, как грицца, живое!

Он алчно вгрызается в насмерть просоленную рыбу неведомой науке породы. Казалось бы, что там грызть? Одна костлявая соль. В народе Петрович слывет философом, и я никогда не упускаю возможности попытать его на тему бытия:

- И что делать?
- Н-ну... Откуда я знаю? Попробуй оставить на свете что-нибудь свое... Одно. Уникальное. Ферштейн?
- Ребенка что ли?
- Пять баллов тебе! За наивность. Хе-хе...
- Книжку написать?

Вот тут он неожиданно взбесился:
- Слушай, я как будто со стеной говорю! Что ты все время несешь? Что за пошлые банальности? А еще умным себя считаешь небось?

Поскольку я промолчал, мы хлопнули. На этот раз чистой водки. Покурили, повторили, запивая огненную воду омерзительно теплым пивом. А вместо закуски - еще одно пьяное откровение:

- Знаешь, чем ты мне всегда нравился? Глупостью своей. Умничают-то все одинаково. А ты вот сглупи, да сглупи так, чтобы землю тряхнуло. Вот это и будет твоя память.

Он икает и пытается по-дурному громко запеть:
- Ве-ее-чная па-аа-мять....

Не допев, бухается мордой в тарелку. Все как всегда. Петрович был невыносим в своих пьяных нотациях, хотя в одном этот законченный алкаш был прав: сам всегда нарываюсь. И как правило - по пустякам.

Правда, последний раз вляпался особенно круто. Заваруха началась, как обычно, с сущего пустяка. Я зашел к своей знакомой в общагу политехнического. Моя старинная подруга Танька была дома еще ее подружка Нинка, разбитная деваха с этажа ниже.

Как раз в этот момент Нинка очень эффектно стрелялась от своего очередного ухажера:
- Ка-аа-кой ка-аа-зел, а? Таньк? А с виду путевый...

За чаем и шутками выведал всю подноготную. Нинон зацепила его на автобусной остановке. Точнее, не совсем верно, что зацепила. Грудь навыкат, боевая стойка обнаженной ногой вперед, и чувак зацепился сам, однозначно клюнув на вполне доброкачественного живца. Жертва блистала весьма многообещающей прослойкой нетрудового жира: "мерс" средней руки, приличный костюмчик в троечном оформлении и, разумеется, достаточной ширины и представительности морда.

Эта самая морда на втором перекрестке купила Нинке цветы, на третьем - шоколад, а на четвертом предложила взять выпивку и пришвартоваться у хозяйки торжества.

Опытная Нинон умело избежала опьянения, ловко спаивая кактус, а вот товарищ не выдержал и поплыл... Но плыть один не захотел, с непринужденно-пьяной откровенностью предложив собутыльнице переместиться в койку.

Нинон, безусловно, девушка нравов очень даже свободных, но чтоб вот так, сразу... В общем, бросила кавалера в комнате, смылась к Татьяне и сейчас усиленно плакалась о загубленных перспективах.

Я сочувствовал как мог, легкомысленно обещая всестороннюю помощь и поддержку. Вдоволь нахлебавшись чаю, мы как-то незаметно перешли к спиртным напиткам. Как следует поддав и осмелев, Нинка попросила сходить с ней, проведать гостя.

- А чего одна не идешь?
- Боюсь... – прерывисто вздохнула она. - Уж больно Владимир Евгеньевич пьяные…
- Он что, так и представился?
- Ну...
- Вот хохма... - я уже опаздывал, но все же согласился охранить ее от прилипчивого ухажера.

Чего только не сделаешь ради непутевой подруги своей подруги!
- Ладно, иди к себе, скоро подойду.

Скоро не получилось. Все-таки Татьяна была дьявольски привлекательна, а я так чертовски неутомим... Словом, когда подошел к двери Нинкиной комнаты, услышал внутри крики и звон бьющейся посуды.

Хладнокровно постоял под дверью, покурил, развлекаясь звуками вполне семейной ссоры.
- Ты хам! Негодяй!
- Кто? Я? А куда ты смылась, зараза? Куда?
- К подруге!
- К какой еще подруге? Я тебе сколько шампанского споил? А цветы, шоколад? И обещал жениться! Забыла? Убью!

Нинка нешуточно завизжала. Это сигнал: пора! С разбегу выбил плечом хилую дверь, влетел внутрь и увидел потрясающую картину, достойную дерзкой кисти художника: "Владимир Евгеньевич, разрывающий лифчик на дебелых грудях Нинки".

Он обернулся и тут же заработал удар ребром ладони под горло. Рискованный фокус! Я мог запросто убить его таким ударом. Но, к счастью, все обошлось. Как говорится, доброй свинье все впрок. Враз протрезвевший, он долго сидел, кашлял, пыхтел и отпивался чаем, мигом заваренным сердобольной Нинкой.

Интересный бабы народ! Минуту назад она истошно верещала и звала на помощь, когда Владимир Евгеньевич увлеченно рвал с нее трусы. А теперь она так щебетала вокруг него, ничуть не стесняясь нескромно распахнутого халатика, а Володя так трагически стонал, что я стал чувствовать себя третьим - лишним. А это несколько задевало. Это как так? Это кто же тут, герой-спаситель?

Я возмущенно засопел, и наконец-то на меня обратили внимание:
- Ой! Извини... А мы тут...

Захлопотались. Понятно. А я, типа, третьестепенный герой из "Санта-Барбары". Доблестный Круз спасает абсолютно левую подругу и, как всегда, оказывается в круглых дураках.
Я молчал, Нинка тоже, а Владимир Евгеньевич самозабвенно упивался чаем. Для порядка выкурив сигарету, я решил потихоньку выскользнуть за дверь, но этот идиот увязался следом. Несмотря на то, что я выше его ростом и даже внешне сильнее, он все равно пытался смотреть на меня сверху, с этаким превосходством закоренелого руководителя, пусть даже в хлам датого. Он же начальник! А стало быть - неподсуден. Но вот беда, я-то был не в курсе.

Владимир Евгеньевич пока еще вежливо и культурно пытался меня залечить:
- Слышь, братан... Ты, как я посмотрю, шибко крутой и вообще...

Я ждал, чего он еще ляпнет, а он ошибочно принял мое молчание за знак искреннего коленопреклонения:
- Да ладно! - он выглядел чудо как великодушным. - На первый раз... В виде исключения.

От закипающей ярости у меня перехватило дыхание. Он меня прощает?! Меня? Ах ты гадина, щенок...
- Иди, чего ты, не бойся...

Большего он уже сказать не успел. Я резко выбросил вперед правую руку, кулак вошел под ребра, в аккурат до самого позвоночника. Он что-то невнятно хрюкнул, потянулся слабой ручонкой навстречу, я ее тут же перехватил и повел на излом. А поскольку противник от болевого шока молчал, докрутил прием до конца, до хруста ломающихся костей, и аккуратно уронил Владимира Евгеньевича на пол. Нинка была в ступоре. Она смотрела на меня открыв рот, и в глазах явственно читался мой приговор: "Псих!"

Ну и пусть. Мне наплевать. Псих так псих. Но каким бы психом ни был, я всегда обеспечивал своей заднице прикрытие. Я сурово сомкнул брови, поиграл скулами и выдвинул челюсть вперед, превратившись в одного из устрашающих персонажей героической коллекции Ламброзо.

- Сиди тут. Пока не вернусь. Поняла?

Нинка в ответ сумела лишь хлопнуть глазами. Она немного в курсе, кто я такой, и в глубине слабого женского организма меня побаивалась. Это хорошо. Поэтому без дураков сделает то, что я сказал.

Обрядив бессознательное тело Владимира Евгеньевича в его шмотки, нежно взял его на руки, отнес до перехода со второго на первый этаж и отпустил на волю...
Подзащитный с негромким шлепком упал на ступеньки и, медленно переваливаясь с боку на бок, подкатился прямо под ноги ошалевшей от сюрприза бабушки-вахтерши.

Бабуля, малость поохав, стала названивать в "03", дескать, такая случилась неприятность, незнакомый дядька в пьяном виде свалился с лестницы и наверняка чего-то там себе повредил...

Я честно дождался появления машины "скорой помощи" и очень даже благородно помог медикам уложить поверженного врага на носилки. В момент погружения в недра медицинского катафалка тело вдруг вздумало воскреснуть, но я незаметно пережал сонную артерию, и Владимир Евгеньевич погрузился обратно в забытье.

Все складывалось как нельзя лучше. Поднялся наверх к девчонкам. Нинка уже обо всем наябедничала Татьяне. Та знала, что я слегка сдвинутый, но даже не предполагала, что настолько....

Выпроводил недовольно шипящую Нинку и приготовился к трогательному объяснению. Татьяна выглядела угрожающе серьезной:
- Так, так... Может, ты все-таки объяснишь, к чему был весь этот зоопарк?
- Ты про Нинкиного хахаля? Да?

Она угрюмо молчит, а меня пробивает смех:
- Ну ты даешь! Подумаешь, левому баклану кости слегка поправил... Заживет! А ему - впредь наука: пусть знает, как борзеть с незнакомыми людьми.

- И ты об этом так легко говоришь? Уж не хочешь ли сказать, что если тебя серьезно заклинит, ты и мне шею свернешь?

Трудный вопрос. На него надо или откровенно врать, или... Но это будет похоже на самоубийство. А впрочем... В омут так в омут.
- Да. Сверну, наверное.

Она смотрит на меня и принимает верное решение:
- Больше не приходи. Понял? Никогда!

Я как бы равнодушно пожал плечами и демонстративно громко хлопнул дверью. Ушел, что называется, красиво и навсегда. Да и черт с ней!


Глава 2. Подлость как искусство


Вот в чем я крупно ошибся, так это в предположении, что пустяковый эпизод с пьяненьким Владимиром Евгеньевичем пройдет для меня даром.

У меня была работа, причем вполне такая непыльная - я инструктировал по тактике выживания в свинцовых средах одну частную инкассаторскую службу. Платили не бог весть что, но на хлеб с пивом хватало. Тем большую скорбь во мне вызвало извещение директора этой самой службы о моем увольнении. Причем без права на возвращение.

До истины докопался с превеликим трудом. Каких нервов это стоило, лучше не спрашивайте. Гораздо интереснее узнать, кто действительно спровоцировал мое увольнение. Разобиженный Владимир Евгеньевич не стал жаловаться в ментовку, а по каким-то своим каналам сумел разнюхать обо мне и отомстить…

Но я не собирался разгадывать эти загадки: выдать мог кто угодно. Я собирался дать сдачу с этакого выходного пособия, и не моя вина, если она окажется грязнее размениваемого предмета.

Подлость – это тоже своего рода искусство. А мастерская подлость – это еще и талант от бога. А бог, или кто-то еще свыше, наградил меня всевозможными дарованиями поистине с царской щедростью.

Жизненное наблюдение: каждое великое дело нужно начинать только свежим и только отдохнувшим - результат получается круче. Выспавшись до звона в ушах, тщательно побрился, разгреб на столе залежи пивной тары и приступил к составлению плана битвы. Не то чтобы я хотел закопать его в землю… Но отравить жизнь такому засранцу было крайне необходимо и даже полезно. Если бы только подзащитный мог догадываться, какой вулкан он пробудил своей глупостью, он бы сразу застрелился, ей-богу. Еще один решительный перекур… Я готов. В атаку!

Первый номер программы начался в редакции газеты, где я разместил одно маленькое объявленьице на тему: «Продается неважно что, но очень дешево». Телефон в объявлении был указан вражеский. Сей номерок добыл с помощью приятеля, который работал в ЖЭКе.
По итогам первого акта телефонная линия начала раскаляться. Тот же номер телефона был помещен в бегущие строки местных телеканалов как номер абонента, продающего самый натуральный «славянский шкаф», что характерно, очень недорого.

Процесс, как говорится, пошел. На окрестных заборах были развешены листовки об открытии нового и совершенно бесплатного дегустационного центра местного ликеро-водочного завода. А центр был где? Правильно, на квартире Владимира Евгеньевича Соколова. Какой русский не любит халявы! Народ рванул на бесплатный выпивон неудержимым валом. Не стало покоя злосчастному Владимиру Евгеньевичу.

А когда он перестал открывать дверь, я перерезал провода электрического звонка и закоротил их понадежнее, после чего звонок стал работать непрерывно. Вот это был кайф! Адреналин, балдеж и все такое… Но я не стал останавливаться на достигнутом. Шестое чувство одновременно подсказывало: еще немного, и этот парень просто не жилец.

Я подписал его на услуги девочек не слишком тяжелого поведения. Девочки приезжали только в случае подтверждения адреса и телефона клиента. Заминка с телефоном была решена путем использования сотового аппарата и легендой об обрыве магистрального телефонного кабеля. Домофон был временно выведен из строя обрезком металлического уголка в проеме двери. А когда было все готово, господину были заказаны многочисленные платные поклонницы с периодом появления минут этак двадцать. Всю ночь он провел между кроватью и входной дверью, где далеко не дружелюбно настроенные посетители не рекомендовали с ними шутить.

Но самый проверенный полигон для подлостей – это автомобиль. Свой «Мерседес» жертва неосмотрительно оставляла на ночь во дворе. Как у всякого нового русского, у Владимира Евгеньевича сложилось совершенно ошибочное мнение, что пока его «пепелац» занимает свое отстойнейшее место под окнами, хозяин может спать спокойно. Вниманию всех владельцев автомобилей, оставляющих свое любимое авточадо под окном! Это неправда! Вместо спокойного, здорового сна можно запросто получить серьезное нервное расстройство.

Итак, чтобы гарантированно отправить свою жертву на прием к психиатру, потребуется: длинный тонкий капроновый шнур, авоська и обычный воздушный шарик. Шарик следует наполнить водой, засунуть его в авоську, привязать авоську к шнуру, забраться на крышу дома и метнуть сие изделие на поверхность вражеского агрегата. Если руки растут оттуда, откуда их рост спрогнозировала мать-природа, раздастся громкий шлепок, и сработает автомобильная сигнализация. Дабы не оставить отягчающих улик, изделие следует поднять вверх для последующего использования.

Мне удавалось вызывать Владимира Евгеньевича «на бис» по нескольку раз за час. Он выбегал на улицу, осматривал автомобиль, лазил по салону, матерился и ничего не мог понять. Пока он тщетно пытался въехать в неожиданный автосигнализационный психоз, я просто валялся по крыше дома от беззвучного хохота. Вволю наматерившись, Владимир Евгеньевич уходил, а через некоторое время кошмар повторялся.

Столь интенсивная работа сигнализации не могла пройти незамеченной среди местного гражданского населения. По донесениям разведки, утром на капоте иностранного самовоющего чуда был замечен кирпич, коим была прижата записка с требованием немедленно убрать машину как предмет, мешающий спать.

"Кирпичный" намек был вполне понят. Владимир Евгеньевич с этого дня никогда не оставлял своей агрегат на ночь.

Но он имел дурную привычку заезжать домой обедать, хе-хе... Этим нельзя было не воспользоваться. При помощи металлической цепочки и маленького замочка транспортное средство среди бела дня было закреплено к мусорному контейнеру. Материальных убытков никаких, но сколько было произведено шуму, истрачено водительских нервов и доставлено радости прохожим!

Противник сопротивлялся, как мог. А мог он мало. Его фантазии хватило лишь на то, чтобы упрятать подальше свой любимый «мерс» и ездить отныне на служебной "Волге" с бдительным водителем. Но разве такие мелочи могли сдержать поток моего подлого вдохновения? Никогда... Вы слышите? Никогда я не оставлял свою жертву на полпути между прелестями рая и ада.

Из телефона-автомата был произведен звонок в службу «02», сопровождаемый выкриками на тему угона транспортного средства на глазах хозяина. Все возникающие вопросы о номерах кузова и двигателя немедленно пресекались новыми выкриками о том, что документы «уехали» вместе с машиной. А затруднений с госномером, моделью и цветом не было. Трубка устало, но чутко пообещала принять меры... Меры, очевидно, были приняты. Вернулся Владимир Евгеньевич уже поздно вечером на такси и был весьма подавлен и грустен. Состояние грусти продлилось целых пять дней.

Я ликовал: враг был поставлен на колени. Еще пара десертных блюд, и его лопатки прочно соприкоснутся с землей. В качестве десерта я уговорил приятеля изготовить небольшим тиражом листовку: «За совершение особо тяжкого преступления разыскивается...» И физиономия подзащитного в тюремных черно-белых тонах. Хо, вот это был прикол! После расклейки сего изделия на пресловутые заборы Владимира Евгеньевича арестовывали по пять раз на дню. Он похудел, осунулся, стал нервным, подозрительным и очень похожим на обшарпанного подвального кота.

После каждого ареста листовки исчезали, но я не забывал их своевременно восстанавливать. В итоге рожу моего оппонента наизусть выучили в ближайшем отделении милиции.

Я уж собрался закончить свои проделки, но милицейская тема подтолкнула к идее последнего удара, немного небезопасного для меня и психики Владимира Евгеньевича. Я не мог сдержаться, предвкушая последствия техничного апперкота.

Под покровом темноты перед вражеской дверью на лестничной площадке мелом был нарисован человеческий силуэт, а поверх рассыпаны несколько стреляных гильз. Завершал сие безобразие слой разбавленного кетчупа, должного олицетворять пролитую кровь. Ну а сам лестничный пролет был празднично украшен красно-белой полосатой лентой, украденной на ближайшей стройке.

Сам не видел, но захлебывающиеся от восторга очевидцы рассказывали, как Владимир Евгеньевич ранним утром выглянул, возбужденный нетипичным для такого времени гулом народного возбуждения перед его дверью. Реакция жильцов на его появление была неописуемой...

Какие могут быть сомнения? Это была победа, победа чистым нокаутом, безо всяких там уверток и судейских прений.


Глава 3. Бар. Продолжение


Петрович безвозвратно ушел в аут, поэтому до требуемой организму кондиции я доходил уже в одиночестве. С трудом убил в себе желание чего-нибудь спеть и медленно поплелся на выход.

Восхождение по скользким и отчего-то качающимся ступеням бара очень походило на покорение Монблана на коньках. Но я победил все восемь проклятых ступенек, сделал шаг на тротуар, с наслаждением затянулся ночной сыростью и тут же получил сильнейший удар резиновой темнотой прямо под солнечное сплетение. И еще раз, уже по позвоночнику. Я почти потерял сознание. Зафырчал ментовский «бобик», на меня надели наручники и безжалостно сунули в утробу этого вонючего транспортного средства.

От сюрприза приобрел некоторую способность соображать. В «бобике» жуткая холодина, поэтому когда доставили в отделение, я уже был скорбно прохладен и практически трезв.

Меня без лишних проволочек отвели в кабинет к дежурному - мордастому капитану лет тридцати. В правой руке он небрежно крутил резиновую дубинку. Капитан очень неразборчиво представился, а еще неразборчивей предъявил обвинение. В чем суть, толком не помню, но отчетливо уловил, что дело касалось моих хулиганских выходок, сопряженных с нанесением тяжких телесных повреждений такой уважаемой личности, как некто Соколов В. Е.

Капитан красочно живописует ужасы, если я немедленно не покаюсь, внушительно бьет дубинкой по столу и грозно орет:
- Чего глазами хлопаешь? Ты знаешь потерпевшего?

Отвечаю. Кратко, но исключительно не по делу:
- Дай закурить!

От моей наглости он шизеет и дает напрокат целую пачку сигарет с зажигалкой. Я по-идиотски простодушно благодарю, обстановка значительно теплеет.

- Че я должен сказать? - по-родственному наивно спрашиваю капитана. - В чем сознаться? Кто там чего потерпел?
- Гы, гы... - захлебывается смехом ментяра. – Знаешь, чо почем у нас...

Знаю, ох знаю... Любой бандит, хулиган и вообще залетевший сюда по трагической случайке должен помнить одно: у нашей бравой милиции в арсенале есть только то, что подзащитный про себя сам и наговорит. Как правило, опера начинают талдычить какой-нибудь хлам типа: "Тебя посадят, если ты не сознаешься... Ты должен сознаться, а не то...".

Только это все вранье. И уж если говорить начистоту, когда кто-либо отказывается говорить с нашей доблестной милицией, то обязательно получает по морде, и очень даже зачастую ногой. Но все-таки это гораздо лучше, чем получить статью и получать по морде уже каждый день. Так что правосудие отдыхает достаточно часто, особенно когда имеет дело с опытными прохвостами вроде меня.

А я именно такой. Гад, сволочь и подонок. Кэп просто не в курсе. Но я сейчас это обязательно докажу, обязательно докажу.

- А без протокола можно? - вопрошаю я.
- Валяй! - разрешает он.
- Без протокола - ты гавно. Полное гавно!

Поначалу капитан яростно мычит и потно тискает дубинку, преодолевая желание немедленно врезать мне по физиономии, но сдерживается, решая пока обождать, растянуть удовольствие.

- Это почему же?
Все ясно. Решил обождать. Растянуть.

- Потому что работаешь на козла. Сколько он тебе платит? Скажи... Только честно.
Он лыбится. Отмечаю: весьма довольно. Значит, отстегнули нормально.

- Да уж послал малость... С вас-то, алкашей, чего возьмешь? А у меня семья. Дети. Кормить, одевать, учить надо.

- Да уж, - охотно соглашаюсь я. – С нас, кроме нервов, взять нечего.
- Ну ладно... Значит, русского языка ты не понимаешь и на контакт по-хорошему идти не хочешь... - глубокомысленно напрягается капитан.

Опа... Кажется этот бык готов перейти прямо ко второму акту спектакля - процедуре физического воздействия на задержанного.
- Встать! - командует он отрывисто и серьезно.

Я встаю и мгновенно получаю несколько ударов по почкам. Их вполне можно держать, но по правилам игры мне должно быть очень больно. Я не стал расстраивать капитана, мешком осел на грязный линолеум, картинно высунул язык и застонал...

- Больно? - проникновенно спрашивает добрый дядя милиционер.
- Очень.
- Еще хочешь?
- Не-а!
- Говори.
- Так ведь нечего!

До капитана наконец-то доходит, какого размера ваньку я валяю, он нешуточно звереет и продолжает неустанно махать дубинкой. В самый разгар экзекуции хватает за рукав рубашки, рукав отрывается, и мент изумленно смотрит на мое плечо.

- Что это?
- Картинка! - пытаюсь придуриваться сквозь разбитые в кровь губы. - В Афгане сделали.

Капитан значительно успокаивается:
- Так ты «афганец» что ли?
- Ага!
- Десантник, наверное?
И этот туда же! Раз Афган – значит, десантник.
- Да не... - цирк продолжается. - Так, при кухне тусовался.

Капитан убирает дубинку в стол и говорит уже совсем по-ментовски, веско и нормативно:
- Вот что, клоун. Мы с тобой разберемся. Никаких иллюзий. Виноват - сознаешься. Это я тебе говорю! А пока в камере посиди и подумай. Над смыслом жизни и вообще...

Он снова орет, но уже по направлению коридора:
- Семенов!

Из коридора материализуется прыщавый Семенов и молча ведет в однокомнатные апартаменты. Сырые и холодные, но зато здесь вода, чтобы умыться, и нет гнусной хари продажного капитана.

Смывая кровь, тихо матерился про себя. Сволочь... Падла. Знал бы он, крыса поганая, как мне досталась эта татуировка...


Глава 4. Галлюцинации


Во время последней военной операции меня здорово контузило, и я долго лежал в госпитале, оздоровляясь, так сказать. Нормальное состояние возвращалось очень медленно. Долго учился видеть белый цвет простыней, потом различать стеклянную колбу капельницы, слышать булькающие голоса врачей: "Ну вот, видите! Сегодня получше, уже получше..."

Может, оно где-то и получше, но у меня начались чудовищные головные боли, которые начинались, и заканчивались всегда внезапно. Когда боль отпускала, пробовал вспоминать, что же со мной случилось тогда, в кишлаке. Воспоминания были короткими и отрывочными, напоминая сюжет незнакомого и малобюджетного фильма с плохим финалом, в котором я почему-то оказался главным героем.

...Вот стою посредине кишлака с дымящимся пустым автоматом в окружении валяющихся трупов в идиотских чалмах, халатах и при полном вооружении.

…Ору и настолько вдохновенно потрясаю оружием, что для того, чтобы его отнять, ко мне подкрадывается целое отделение, одна половина которого ласково уговаривает, а другая так и норовит мне по башке, лишь бы не перестрелял своих.

Череда воспоминаний прерывалась землистой рожей моего первого убитого духа. Только сейчас его лицо обретало жизнь, но не плотскую, а удивительно странную и страшную жизнь привидения, которого невозможно ни прогнать, ни убить. Он знал об этом и поэтому откровенно ржал прямо в лицо: "Думал, убил меня? Хах-ха... Ты такой же, как я, только я уже мертв, а ты еще можешь ходить... Ничего! Мы встретимся, мы скоро встретимся..."

Когда видение заканчивалось, я долго приходил в себя, обливаясь холодным потом и безуспешно гадая, насколько правдоподобен мой текущий глюк.

Медикаменты делали свое светлое дело, и мой далеко не старый организм начал понемногу оживать. Пройдя через определенный критический порог, стал набирать силы с невиданной быстротой. Признаки выздоровления первой уловила дежурная медсестра. Вера Евгеньевна, как обычно, присобачивала к вене капельницу, деловито склонившись распахом белоснежного халата. А под халатом-то, в общем и не было ничего... А сама она очень даже вполне... И бюст номер три с половиной... Само собой, простыня у меня между ног начала подозрительно бугриться, а я - краснеть.

Она приладила иглу, как бы случайно коснулась образовавшегося возвышения, как бы ничего не заметила и сказала:
- Солдатик, кажется, выздоравливает...

Мне бы, дураку, просто краснеть и молчать, но и в этой ситуации я нашел что отмочить:
- Только благодаря удивительному фасону вашего халатика, сестричка!

Она улыбнулась. По канонам жанра, я должен был ее соблазнить, но разочарую: этого не произошло. Хотя отношения, действительно, сложились весьма дружественные, как это часто и бывает между двумя людьми, хранящими одну, пусть даже пустяковую тайну.
На следующий день я уже поднялся с койки, а еще через пару - вовсю резвился по просторам отделения.

Через палату от меня лежал Игорь - худенький паренек, десантник, мой земляк. Попал на противопехотную мину, ему оторвало ступни, а когда началось заражение крови, армейский хирург, не задумываясь, оттяпал обе ноги выше колена.

В нашей среде считалось хорошим тоном похвастать, сколько духов каждый вальнул самолично, причем высшим шиком было убийство голыми руками или ножом. Как выяснилось, Игорек зарезал девятерых. Де-вя-те-рых! Это много. Это слишком много! Только в голливудских боевиках киношный герой может убивать врагов сотнями, но на реальной войне смерть выглядит несколько по-иному...

Двух-трех пулей - это может сойти за правду, но девятерых ножом... Такое просто физически надо суметь!

Игорь обнаружил в себе талант к созданию искусных татуировок, по-хитрому присособив старую электробритву. Изо дня в день глядя на его работу, я уже подумывал, что бы такое изобразить на своем теле. Итогом раздумий стал сюжетец на тему оскаленной волчьей морды.

Однажды его посетила оригинальная идея:
- Слушай... Ты парень видный, с языком...
- Ну?
- Выпроси у Верки спирта!

Из меня мгновенно выскочил глупейший вопрос:
- Зачем?
- Нажраться хочу! - прямо ответил он. - Понимаешь, каждую ночь думаю, как я домой вернусь...

Я попробовал догадаться:
- У тебя есть девушка?
- Есть.. Была... - бормочет он. - Откуда я знаю? Сейчас я калека.
- Плюнь! Если любит, примет и поймет.
- Во-во... Если любит... - пробормотал он. - Так ты идешь к Верке или нет?
- Да иду, иду! Только пообещай мне кое-что...
- Что? - Игорь насторожился.
- Во-первых, выкинь из головы всю погань насчет повеситься.

Он усмехнулся:
- Ладно. А еще?
- А еще сделай мне портачку, но не стандартную, а какую я захочу.
Вот тут он удивился:
- Ого! И что тебе набить?

Вкратце ознакомил Игорька с идейным планом предстоящей композиции и пошел клянчить спирт, на ходу изобретая для Веры Евгеньевны наиболее благовидные предлоги. О том, что было дальше, скажу кратко: мы нажрались в полный дрободан. Но мне кажется, он стоил того.
Эскиз наколки получился что надо! Игорь нарисовал черную волчью голову со злобно ощеренной зубастой пастью. Глаза волка, по идее, должны были гореть неугасимо красным огнем.

- Ну как? - спросил он, уже заранее зная ответ.
Как, как... Круто! И в тему.

С утра Игорек малость похмелился, а я не стал. Все должно быть по-честному, безо всякой анестезии. И эти два часа боли, которые предстояло мне вытерпеть, тоже должны быть честными. До конца. Глупо, конечно, но... Таков мой принцип по жизни.

В моем случае Игорек превзошел самого себя. Он сделал не просто татуировку, а живую татуировку. Уж не знаю, что это была за краска, но у волка получились поразительно живые и жаждущие крови глаза. Они действительно смотрели, реагируя на малейшее напряжение мускулов...

Но стоп. Что за ерунда! Стоит немного побыть в шкуре одиночества, как в голову лезут воспоминания, заваливая и напрягая сознание... Лучше вернуться к текущей действительности и подбить бабки. Имеется: один номенклатурный щенок, возомнивший себя крутым, имеюсь я, блудный сын своего города, без единой копейки в кармане. Плюс номер раз: щенок не знает, с кем связался. Второе: этот баловень судьбы до отказа набит монетой. И третье: я выжму его, как лимон. А потом махну в Гондурас и заделаюсь самым натуральным гондурасским плантатором.

Перспектива руководить тропическими несмышленышами очень даже позабавила. А что? Сижу это я, ребята, на красочном песчаном берегу залива... В гамаке... Под сенью пальм... Слева аборигенка ласкается, справа абориген навытяжку стоит – дескать, чего изволите, господин хозяин? А я такой и говорю...

В дверях камеры забрякал ключ. Я даже сплюнул с досады. Такую мечту испортили, свиньи…
- Задержанный, на выход!
На выход... Только вдумайтесь, насколько это двояко звучит для заключенного! На выход из камеры или вообще из каталажки? Вопрос... Впрочем, ответ я уже знал.


Глава 5. Начало игры


Случилось самое обыкновенное чудо: меня отпустили. Причин две: моя врожденная скромность и отсутствие доказательств обвинения.

Из ментовки я вышел голодный, злой и помятый. Все! Теперь шутки в сторону и начинаем работать по-настоящему. Могу даже объявить принародно: Владимиру Евгеньевичу Соколову кранты!

Я твердо впечатывал шаг в асфальт, а в голове зрел коварнейший план. Еще в камере мелькнула наметочка предстоящего сценария, оперевшись на которую, я оттолкнусь в исполнении своего дьявольского замысла. Этот парень собирался жениться. Дело хорошее. И девушка его - тоже. Сам не видел, но наслышан изрядно. Впрочем, это ничуть не пугало. Я отродясь не боялся женщин, а они, соответственно меня. На этой маленькой детали и завязывалась игра.

Процедура знакомства была обставлена всеми атрибутами случайности. Черная, как сто тысяч негров ночь, арка проходного двора. Она возвращается от подруги, я как бы случайно с ней сталкиваюсь.

Вообще-то такое вполне правдоподобно. С каждым иногда бывает. Хочешь разойтись с человеком и начинаешь зеркально повторять его движения: ты влево - он влево, ты вправо - он вправо. Мы три или четыре раза метнулись навстречу друг другу и, обоюдно плюнув на возможность разойтись, вместе вышли под ближайший фонарь.

- Ну же! - возмутилась она. - Вы мне дадите спокойно пройти или нет?
Я посмотрел на девушку, уже было хотел ей что-то ответить, но не нашелся сразу. Поразительно! Обычно никогда не терялся в разговоре с женщинами. Обычно...

Вы только представьте! Девушка лет двадцати. С чуть волнистыми каштановыми волосами, собранными сзади в скромный пучок. Большие, чуть наивные синие глаза в окружении пушистых ресниц, обалденная фигурка, состоящая из фантастических по своей длине ног и сногсшибательного бюста. Завершали картину полные губы, в улыбке открывающие вид изумительных по своей белизне зубов. Настоящая красавица! Но даже не это главное. Она была настолько живой, естественной и настоящей, что у меня перехватило дыхание и жестоко заломило где-то под сердцем...

Она заметила это:
- Что с вами? Вам плохо?
- Нет, все хорошо... Уже хорошо. Скажу более: все отлично! И только благодаря вашим очаровательным глазам!

Она чуть улыбнулась. О, Джоконда... Королева... В синей глубине прекрасных глаз я неожиданно обрел силу и уверенность:
- Это не будет величайшим секретом, если вы добровольно и без применения пренеприятнейших пыток скажете, как вас зовут?

Она звонко рассмеялась:
- Нет, не будет. Меня зовут Катя.
- Я знал, я так и думал!

Теперь мы смеялись уже вместе, легко и согласно. Еще пара фирменных шуточек, и мы болтали так, будто знакомы целую вечность.

По правилам игры я обязательно должен был задать следующий вопрос, задать небрежно и как бы между прочим:
- Скажите, Катя, вы случайно не замужем?

Она приняла игру и мягко улыбнулась:
- Случайно нет... А вы?
- Разведен, если вас это не смущает.
- Нет, не смущает. Это ваше дело.

Мелочь, но как одернула!
- Но все же не понимаю: вы не замужем, сейчас второй час ночи, а вы одна?!
- А мне показалось, что я уже не одна. Или только показалось?
- Что вы, мадемуазель! - я изогнулся в галантном поклоне и смешно возмутился: - Как вы могли такое подумать?!
- А я и не думала, - сказала как отрезала. - Я так почувствовала.

Разумеется, я проводил ее до дома, а прощаясь, не стал выспрашивать номер телефона и квартиры. Зачем? Если потребуется, и так узнаю. Если потребуется... А я уже знал: потребуется.

Впервые заснул легко и спокойно, как ребенок. Снились зеленая лужайка, беспородно-желтые цветы и, конечно, она... В общем, полный детский сад.

Утром помнил сон до малейших деталей. Улыбался, махал рукой, крошил пеплом сигареты куда попало, разбил чашку... Все клинические признаки ясно указывали на то, что я не на шутку влюбился.

С одной стороны, все это совершенно некстати, а с другой - существенно облегчит мою роль патологически влюбленного соперника. Я уже предвкушал, какие раритеты смогу затребовать с Владимира Евгеньевича за переуступку сердца красавицы. Ax, какой красавицы! Я его вполне понимал.

В игре нужно действовать классическими приемами. Женщины консервативны и обожают всякие замшелые ходы типа трогательных серенад. Как ни накладно, я начал с букетов алых роз. Она принимала их с артистическим равнодушием, но я-то видел: впечатление производило. Неустанно сыпал шутками, анекдотами и прикольными байками. Она смеялась, мой рейтинг рос как на дрожжах.

Следующий этап. Нужно войти, пробраться в ее жизнь, стать пусть малой, но неизменной и стабильной частью. Я повадился ежедневно встречать ее на институтском крылечке и на машине подвозить до дома. Это было круто. И в первую очередь - в глазах ее сокурсниц. Еще бы! Взрослый дядька с озорным огоньком в глазах, культурный, под юбку не лезет, матом не ругается... Я прекрасно видел, как они украдкой облизывались на меня. В другое время... э-ээ... быть может, но сейчас... Дело есть дело, и я не позволял себе сиюминутных шалостей.

Я подогревал ее интерес тщательно отмеренными фактами удивительной биографии. В двадцать лет трепетная и наивная юность ждет героя, и я понемногу становился этим героем, рыцарем на белой "десятке". Последним ударом было признание в своем прошлом солдата и убийцы, сделанное дрожащим и волнующимся голосом. Мы оба почти что всплакнули...

В этот момент я понял: все! Образ создан. Отмечу: вполне достоверный.
Для проверки образа я попробовал следующий романтический вопрос:
- У тебя есть кто-нибудь еще, кроме меня?
На что она ответила:
- Да так... Но это не серьезно.
Вот... Вот! Вполне ожидаемая реакция. Нежно беру ее ладони в свои:
- У тебя руки холодные...
- Зато сердце горячее!

Господи! Как сладко это слышать, как сладко! И дело не в игре и деньгах, а просто слышать и все... Я чувствовал себя последним негодяем, ибо уже стал разрываться между желанием получить деньги Соколова и сердца этой девушки. Теперь мне хотелось и того, и другого.

А что? Может, правда, объегорить всех да и взять ее с собой в качестве королевы на мое побережье? Занятная мысль, обдумаю ее после. Пора делать один из самых важных ходов в игре, пора...

Забрав Катю из института, я поехал мимо офиса Владимира Евгеньевича, аккуратно подгадав момент, когда враг готовился к погружению в служебную "Волгу". Его харю надо было видеть. Самые экстравагантные полотна Пабло Пикассо - ничто по сравнению с тем зрелищем, которое я наблюдал из открытого окна своего автомобиля. Как он выжил после таких корчей? Непонятно. Владимир Евгеньевич кривился с такой яростью и желчью, как будто разом подавился целым вагоном замечательных лимонов. Я вполне понимал его расстройство: искалечил его физически, сломав руку, а теперь забирался в святая святых - душу. Я искоса посмотрел на Катю и понял, что она знает, что я знаю. Она была несколько взволнована, прелестно кусала губки, но стоически не говорила ничего. Я тоже молчал. Зачем нарываться на ложь? Лучше объехать ее тремя молчаливыми кварталами вокруг. По крайней мере, так будет честнее и правильнее. Мы расстались привычно-скромным поцелуем в щечку. Все в общем, как всегда...

Но не будем о грустном... Вечером по обыкновению я валялся в горячей воде, курил и размышлял. Пока Владимир Евгеньевич не среагирует на мой хамский выпад, у меня не было хода. Нужно ждать, что он такое сможет придумать в отместку. Опасное, но крайне увлекательное в своей непредсказуемости занятие – ждать.

Прошло два дня, прежде чем я дождался немудреного хода, скорее, попытки ввести в игру новую фигуру.
Вечером на околоподъездной скамейке меня ждали. Ждали долго и упорно, судя по огромному количеству окурков "Парламента".

Мусорили Владимир Евгеньевич Соколовы-с собственной персоной-с. На пару с незнакомым хмурым субъектом в короткой кожаной куртке. Субъект был лыс, как отборная селекционная репа. Поодаль стоял уже знакомый "мерс". Рядом - новенькая "Тойота".

Я встретил их более чем радушно:
- Ба, какие люди в Голливуде! Вован, сколько лет, сколько зим! Обнимемся, друг!

Владимир Евгеньевич нервно уклонился от объятий, лысый грозно засопел.
- Прекрати ломать комедию...
Я изобразил искреннее непонимание сути вопроса:
- Какую комедию, Вова? О чем ты?

Какая в его глазах тоска! Ну просто нар без дозы...
- Да все о том же... Оставь Катю в покое!
- Ути-пути... Батюски... - откровенно издеваюсь я. - А то чаво будет?
- А то... - он напрягается и оглядывается на лысого.

Лысый неожиданно занимает нестандартную позицию по отношению к моей персоне:
- Володя, нам лучше уйти.
- Чего?! - изумляется тот.

Лысый суров и непреклонно насуплен:
- Я узнал его. Он работал в бригаде Гоши Паритова. А когда Гошу закрыли, этот тип свалил в Москву. Помнишь Гошу?

Судя, с какой скоростью месье Соколов хлопает ресницами, помнит. Я тихо балдею. Да, Гошу Паритова, действительно, очень трудно забыть. Особенно тому, кто имел неосторожность оказаться его врагом. А я был его другом. Следовательно, мой недруг автоматически являлся недругом самого Гоши.

Есть такой факт в биографии: поработал на бандитов. И теперь отблеск славы этой банды падал и на меня. Еще бы! В послужном списке этих орлов было все: от отрезанных ушей до взорванных самолетов. Гоша тогда и сел, вероятно, навсегда, даже при полном отсутствии живых доказательств. Правосудие-с... Остатки команды разбежались. Я не был исключением, благополучно смывшись в самых первых рядах.

Но сейчас я вернулся. Вернулся, чтобы взять свое, и уехать на теплое побережье Гондураса. Ах, побережье... Песок, море и пальмы... Вот бы просто сидеть там в шезлонге, смотреть на играющих в волейбол девчонок, потягивать пиво и не думать абсолютно ни о чем...

- Да при чем тут Паритов! - мерзкой слизью из теплых грез вынырнул голос Владимира Евгеньевича, он что-то доказывал лысому: - Кому он нужен? Сейчас другое время, и вообще...

- Ты ошибаешься, Володя! - мягко говорит лысый. - Гоша и тогда был фигурой, а сейчас - тем более. Он в системе. И в экономической, и в политической. Ты что, хочешь неприятности на свою голову?

- Заткнись! - капризно возражает мальчик Вова. - Ты только глянь на этого...
Тычет загипсованной рукой в мою сторону, я дружественно улыбаюсь.

- Он же последний негодяй, ты посмотри на мою руку, посмотри! - теперь он демонстрирует свой гипс лысому. - А все его хулиганские выходки! До сих пор на улицу не могу спокойно выйти, на меня каждая собака косится! А Катя? Как он ей мозги запудрил, а? Она теперь меня и видеть не хочет! Это бес, а не человек, ей-богу!

Но лысый остается тверд и благоразумен:
- Тем более! Я с бесами не борюсь, это не моя компетенция.

Владимир Евгеньевич подбоченивается и встает в гордую позу:
- В таком случае... Ты уволен!
С любопытством смотрю на лысого. И лысый не подкачал. Зевнул, расслабился и подчеркнуто равнодушно ответил:
- Как угодно. Без работы не останусь.

Делаю шаг вперед и подаю лысому руку. Лысый демонстративно крепко ее жмет, садится в "Тойоту" и уезжает. Владимир Евгеньевич растерянно смотрит вслед удаляющемуся автомобилю.

Искренне пытаюсь утешить:
- Плюнь, не расстраивайся! Поскреби баксы по сусекам и найми себе нового бойца, делов-то!

Утешения не получилось. Он смотрит на меня с выражением злобной тоски. Такие глазенки бывают у подвальной крысы, загнанной дворовой шпаной в угол.
- Ты! Животное!

Это он мне такое говорит! Каково? Ну просто хам, ей-богу.
- Ты даже не животное, просто какой-то механизм, не способный любить!

Он бы еще кому-нибудь об этом рассказал....
- Даже не думай, что оставлю тебя в покое, я доберусь до тебя, обязательно доберусь!
Ой, как страшно... Боюсь, боюсь…

Он с трудом забирается в «мерседес», обдает облаком выхлопных газов и шустро удаляется. Я смотрю вслед и медленно вытягиваю сигарету из пачки…


Глава 6. Трактат о любви


Закурил и задумался... Нет! Все-таки не прав этот сукин сын, тысячу раз не прав! Я сумел испытать это болезненное чувство, которое неизвестный хитрец так безопасно обозвал «любовь».

А между тем история была стара, как мир: она была замужем, а я считался другом ее мужа. Мне даже кажется, что она догадывалась о том, что я к ней неравнодушен. Я сходил с ума от одного только ее взгляда, тщательно скрывая свои чувства показной небрежностью, временами, возможно, даже обманывая самого себя. Да-с! И так бывает...

Дело доходило до того, что вечерами, взяв бинокль, ехал к ее дому, забирался на крышу многоэтажки напротив и подолгу наблюдал, как она ходит в коротком халатике по квартире, что-то делает на кухне, читает, смотрит телевизор...

Не мог слышать звуки, но видеть-то я все видел... Как она встречала его после работы, а он ей что-то говорил, озабоченно и устало. Судя по виноватой физиономии - оправдывался, почему так поздно, отчего, и все такое... А потом валился на диван к телевизору, а она хлопотала...

С одной стороны, прекрасно понимал, что это подло и грязно - подглядывать с крыши в окна чужой квартиры... Фу! Мерзость. А с другой... Ничего не мог с собой поделать. Ведь именно в эти минуты я был почти счастлив, бывая с ней совсем рядом, порой совершенно забывая, что нас разделяет добрая сотня метров. Сквозь линзы бинокля она казалась такой близкой, казалось, только протяни руку... Иногда объектив внезапно застилала туманная пелена, и, оглянувшись по сторонам, я вдруг понимал, что уже давным-давно льет дождь и сам я вымок до нитки.

В итоге случилось то, что рано или поздно должно было случиться. Однажды, изрядно отметив чей-то день рождения, случайно встретил ее и, воспользовавшись удачным моментом, выложил все как на духу. От собственной храбрости у меня перехватывало дыхание и дрожали руки.

Я наивно полагал, что эти признания хоть что-то изменят... Как я ошибался! Она сделала вид, что ничего особенного не произошло. «Ты знаешь, мне кажется, ты все это придумал».
Сначала я взбесился. Потом успокоился и оценил женскую мудрость. В конце концов, у нее отличный муж: всегда вежливый и спокойный, как мамонт. Со временем он станет замечательным отцом.

А я... Что я ей мог предложить? Свихнувшийся ветеран с кучей недостатков плюс законченный эгоист... Кроме того, мой семейный ад мог повториться заново, сначала, а об этом я даже не мог думать. Как знать, быть может, именно она и могла все изменить в лучшую сторону. Быть может... А может, и нет. Жить в ожидании счастья и любви тяжело. Так зачем гоняться за несбыточными химерами?

Это было поворотным решением, хотя мне казалось, что опять совершил убийство, на это раз в самом себе. Я убил желание любить и быть любимым.

В тот день жутко напился. Один, за кухонным столом. Моим единственным собеседником был стакан, которому я что-то невнятно бормотал до утра. Так и уснул за этим столом. Проснувшись, увидел среди сигаретного пепла и разлитого вина шатающиеся строчки стихов на серой пластмассе столешницы:

Любимая, прости меня,
Что я звоню тебе так поздно.
Мне не хватило света дня
И света глаз твоих бездонных.

"Не отрекаются любя... "
Я смел отречься. Каюсь, каюсь!
Хотя... Наверно, это зря,
Зря говорить с тобой пытаюсь.

Тебя, наверно, ждет другой.
Гадает, кто звонит подруге.
Прости, нарушил ваш покой…
Поверь... Ты… Ты у трубки?

Я помню все: твое дыханье,
Вкус губ и аромат духов,
Твой бархат рук, твое лобзанье…
Хотел забыть... Увы! Не смог.

Еще жетон. Он был последним,
Надул проклятый автомат...
Последний луч из мира тени –
Твой голос... Как я виноват!

Надеюсь, ты простишь меня,
Что я звонил тебе так поздно.
Мы не увидим никогда
Друг друга... Да и слава богу!

Прочитав все это, просто обалдел. Вряд ли стакан сумел бы такое состряпать самостоятельно. Следовательно, это сделал я. Поразительно. Ведь никогда даже не пробовал писать стихи! Я не силен в поэзии, но эти строчки казались рожденными неким дыханием души. Все-таки удивительно, как это вообще могло произойти.

Жутко болела голова. Верный знак необходимой экстренности опохмелки. Быстро сбегав за парой бутылок крепкого пива, я жадно высосал одну. Головная боль отступила, сменяя настроение на расслабленное и спокойное. Следующая бутылка была выпита прямо в горячей ванне, за сигаретой и размышлениями. А в общем... Плевать. На щедро политой пивом почве разочарования взошла свежая идея, которой я незамедлительно увлекся. Настолько, что тут же выскочил из ванной, побрился и прямо перед зеркалом поклялся отныне не прикасаться к бутылке.

Я решил добиться невероятного успеха на каком-нибудь денежном поприще, желательно повалютнее. И тогда она поймет, какой шанс упустила!
В ошалевшей от алкоголя и фантазий голове возникали грезы одна чудней другой. Кончилось тем, что опять сходил за вином и опять «в последний раз» напился в совершеннейший дрызг.

Так длилось полгода. Технологию этого занятия стоит описать, настолько она занятна и проста. День следует начинать с крепких напитков, а к вечеру добавляться более слабыми, но (очень важно!) усиливающими эффект предыдущих, например - крепким пивом. Рекомендуемый сорт - "Балтика", причем «номер девять». Это не реклама, а признание фирме за отлично сваренное средство душевной анестезии, в результате употребления коего появляется совершенно реальное ощущение, что ты, как минимум, пришелец из космоса.

Как правило, это ощущение обманчивое, но по приобретении его можно хотя бы просто заснуть с тайной надеждой не проснуться никогда... Но пока наступало неизбежное утро. "Эври факин дэй...". Причем, как ни грустно, "форевер". Я просыпался. Для чего, зачем? Наверное, просто по привычке...

А на самом пике своего вдохновенного пьянства я встретил ее, ту самую, ради которой самоотверженно мок на крышах.
Встретил очень нехорошо. Я не брился дней десять, а на повестке дня особенно остро стоял вопрос опохмелки. Судьбоносный вопрос энергично решался при поддержке двух незнакомых корешей, в изобилии водящихся в любом магазине возле витрин с винно-водочной благодатью.

Сначала она меня не заметила, прошла мимо. Но вкрученные кореша не смогли пропустить такое зрелище без комментариев, в основном касаемых длины и стройности ее ног. Она гневно обернулась...

На мгновение показалось, что пол магазина превратился в раскаленную сковородку, на которой меня собираются поджарить дикошарые поддатые черти. Она узнала меня... На ее лице отразилась сложная гамма чувств - от жалости и удивления до крайнего отвращения и разочарования.

- Ты?!
Брезгливая гримаска. Я невольно залюбовался ею. Повзрослела, похудела, стала еще женственней и грациозней... И как она прекрасна своей холеной красотой, даже в этой брезгливой гримаске!

- Так и думала, что ты этим закончишь! - сказала с интонацией злорадного восторга.
- Я тоже, - выдохнул ароматы вчерашнего перегара.
Она сморщила очаровательный носик, подарила еще один презрительный взгляд, фыркнула, круто развернулась и ушла.

- Кто это? - спросили кореша. - Жена?
- Нет, - ответил я. - Это, наверное, была любовь...
- Вот стерва! - искренне посочувствовал один. – Нет чтобы мужику на бутылку дать...

Я посмотрел так, как будто он и был тем самым афганским духом, который когда-то душил меня в почти уже забытом кишлаке. Еще мгновение, и сломал бы ему челюсть: один удар чуть сбоку, чуть снизу - он долго ничего не мог говорить.

Крепко схватил его за отвороты драного плаща, затуманенным яростью взглядом раздирая зрачки. Тварь! Какая-то поганая тварь смеет судить мои чувства? Ах ты...
- Это... - залепетал «кореш», быстро и умоляюще. - Братан! Я же не хотел, не знал!

Медленно остывая, основательно тряхнул его за слабую грудку:
- Нет, это ты гони бабки на бутылку! Слышишь?! Ты, двоечник!
«Кореш» засуетился, вытаскивая из карманов смятые бумажки, зачем-то пытаясь их сортировать.

Я вырвал эту смятую кучу из рук, ехидно поблагодарив:
- Спасибо за гуманитарную помощь ветерану, «братан». Родина тебя не забудет!

Ну вот. Проблема похмелья снята. По крайней мере, на текущие сутки. А придя домой, сделал то, что проделывал каждый божий день: открыл вино, сел в кресло, слева пепельница, справа стакан, в центре книга Джека Лондона.

Когда комната погрузилась в вечерний полумрак, отложил книгу и просто сидел, уставясь взглядом в одну точку. Курил сигарету за сигаретой и вспоминал...

Вот дерьмо-то... Точно сошел с ума, и время отказалось меня лечить. Случилось то, чего я всегда ждал и боялся: я навечно остался там, с ними, моими друзьями, отдавшими свою кровь и молодые жизни всепоглощающей афганской пыли.

Помнится, лейтенант Ефремов говаривал: «Жизнь, парни, штука занятная, но уж больно дешевая. Высший шик - самому назначать за нее цену. Главное - не продешевить, но упаси Бог зарваться...»

Я где-то слышал, что один раз побывав за гранью дозволенного, двадцать из ста остаются жить в том мире и даже готовы платить любую цену за билет в один конец, ибо там все прямо, просто и понятно...

Он был прав, этот сумасшедший лейтенант, узнавший все о превратностях жизни и смерти. «Прав, прав, прав...» - стучало в висках. Когда заканчивалось вино, воспоминания начинали переплетаться с фантасмагорическими грезами. Сигнал «пора спать». Я нетвердой походкой начинал пробираться к смятой постели.

Так было каждый день, пока мне не стало скучно в своих страданиях. Я понял: нужно срочно бросить пить и попробовать обзавестись свежими впечатлениями.

Эта совсем юная, с иголочки, мысль, разумеется, была щедро обмыта. Естественно - не молоком. Как следует поддав, как обычно, клялся самому себе, что это был тот самый последний решительный раз, когда держал в руке стакан... Словом, все как всегда.

Тем более удивительно, что тогда я свои пьяные клятвы сдержал. Именно тогда принял решение познакомиться с Гошей Паритовым.

Знакомство состоялось. Я просто пришел к нему в офис, представился, сказал, что на войне убил шестерых и теперь пламенно желаю на него, Гошу, работать. Специальность? Спецназовец. Это всегда звучало гордо. Мне было глубоко плевать на то, что исполнять. Нужны были деньги и статус. Деньги - непременно твердой валютой, а статус - непременно крутого бандита. Все люди во все времена уважают деньги и силу. Настоящий бандит олицетворяет и первое, и второе. Он крут - и этим все сказано. Он выше серого большинства, морали и глупых законов, придуманных этим самым серым большинством. Он плюет на все.

Гоша был настоящим бандитом. Но при этом разительно отличался от своих собратьев по стволу: не носил тяжеленных золотых цепей и малиновых пиджаков, предпочитая замызганную потную футболку, не ездил на крутейших иномарищах, перемещаясь на драной «восьмерке», у него даже не было портачек. Единственное, что внешне выдавало принадлежность к своеобразной профессии, – это прическа. Вернее, полное отсутствие таковой. Но боже упаси того, кто посмел бы усомниться в его криминальных качествах и талантах! Исключительно интересно было наблюдать за теми идиотами или храбрецами, которые осмеливались попробовать на зуб Гошино долготерпение. Он молча выслушивал ерепенящегося оппонента, зевал, подчеркнуто равнодушно глядел на часы, потом вдруг поднимался и молча уходил. Оппоненты шизели от таких выпадов. Но мало кто осмеливался проверить обоснованность этакого невежливого и невнятного поведения. А кто если и осмеливался... Такие придурки, как правило, куда-то бесследно пропадали.

Первое задание мне было – доставить из Приднестровья кое-что из вооружения. Справился. И весьма успешно. Два аккуратно упакованных в скотч гранатомета "Муха", надежно укрепленные под предпоследним вагоном товарного состава удачно проследовали мимо всяких там осмотров. Таможенных и просто профилактических.

Один гранатомет пристреливали на одном военном стрельбище, второй - уже по зданию областного правительства. Без особой цели, так, для куражного понта, дескать, вот мы какие крутые, нас голыми руками не тронь!

И точно. Менты не трогали. Зато конкурирующая организация от зависти не придумала ничего лучше, как завалить двоих наших. Без хитростей, банально так - из обрезов.
Гоша тогда посуровел, и я вновь отправился в "командировку" для пополнения арсенала.

Незаметно это стало моей специальностью. Оруженосец. Человек, который выступает в роли эксперта при закупках оружия, следит за его состоянием, пристреливает новые приобретения, своевременно сообщает о недостатках в боеприпасах.

М-да... Оруженосец. Мать меня... Обалдеть. Какая ботва... И почему до сих пор не могу забыть о ней? Ведь знаю: нельзя жить прошлым. Нельзя! Равно как и будущим. И нельзя расслабиться. Только, бывало, сонно зевнешь, успокоишься, а те раз по лбу! Молотком... Или кувалдой, не дай Бог. Так что жить следует настоящим. А посему отвлекусь от воспоминаний для подведения текущего итога. А он неплох, очень даже неплох… Евгеньич? Побежден. Навсегда и безвозвратно. Катя? Со мной. Без далеко идущих планов, но со мной. Работа? Фигня! Найду. По-любому. Разве мало умею или мало знакомых и друзей? Всего порядком. Так что все нормально.


Глава 7. «Стреляли…»


Случился неприятный факт: я стал врать самому себе, изобретая всевозможные предлоги для откладывания финансового разговора с Владимиром Евгеньевичем. Впрочем, кое-какие предпосылки были. Жизнь действительно стала понемногу устаканиваться, я вновь поступил на очередную непыльную и денежную работу, встречал Катю из института, иногда по вечерам мы ездили в кафе, где очень даже премило проводили время. О чем говорили? Не помню. Часы сливались в одно легкое мгновение. Мы разговаривали обо всем и одновременно ни о чем.

Разница в возрасте не ощущалось. То ли она взросла не по годам, то ли я до сих пор ребенок... Не знаю. Время шло - мы привыкали друг к другу. Выдумывал всякие маленькие и смешные сюрпризы, устраивая неожиданный поход в какой-нибудь экстравагантнтный клуб или даря смешную безделушку типа игрушечного котенка. Она восторженно смеялась. Я тоже восторгался... Ею. Мне кажется, если бы она вдруг попросила достать луну с неба, вывернулся бы наизнанку, лишь бы только сделать это. Но… Тише едешь - дольше будешь. Я не форсировал события в стремлении захватить ее сердце. А поэтому вы, надеюсь, поймете мое изумление и мгновенное троекратное учащение пульса, когда Катя, прощаясь у двери своей квартиры, неожиданно поцеловала меня прямо в губы.

Обалдевшим от такого счастья я вывалился из подъезда, когда нечто злое и быстрое разрезало воздух надо мной, хлопнув сухим треском о подъездную дверь. Я мигом упал на землю и перекатился под скамейку, пытаясь вычислить траекторию выстрела.
Стрелок промахнулся. В тот момент, когда он нажимал на спусковой крючок, у меня выпала зажигалка, и я наклонился за ней. Повезло. Сам удивляюсь, насколько хладнокровно говорю: «Повезло». Вместо того чтобы продырявить мне шкуру под левым соском, девятиграммовый кусочек раскаленного металла сумел лишь испакостить дверь.

Траектория не вычислялась. Осторожно переполз под кусты акации, потом под заборчик и потихонечку слинял с линии огня. Кто, что, зачем, откуда - невелика загадка. Я сразу догадался, с какой стороны дует ветер. А поэтому немедленно поймал тачку и направился в один из самых обыкновенных спальных районов, к одной из серых девятиэтажек.
В кармане уже не первый год грелся ключ от подвала этого дома. Расплатившись с водилой, извлек заветный ключик. Слава богу, замок тот же и на месте. Спускаюсь в подвал, источающий водопроводную гниль и вонь линялых кошек. За углом нахожу лопату и начинаю копаться в песке.

Спустя минут десять интенсивного физического труда лопата стучит о нечто деревянное. Осторожно разгребаю слежавшийся сырой песок и обнаруживаю то, что сам сюда и запрятал.
Длинный деревянный ящик армейского образца, когда-то в нем хранился гранатомет. Отдираю лезвием лопаты наглухо приколоченную крышку и вижу своих старых промасленных друзей.
Короткий "Калашников", пара гранат наступательного назначения, "Макаров", "ТТ", глушители к ним и вполне приличное количество боеприпасов ко всему арсеналу. На дне ящика хранилась еще одна крайне полезная фишка - бронежилет.

Надел бронежилет под куртку и проверил сохранность вооружения. Время не властно над вечными ценностями, особенно когда они хранятся в оружейной смазке.

В банду Паритова я был взят не за красивые глаза. Красоту оных, конечно, не отнять, но имелась другая причина. Я досконально разбирался в оружии. Еще в армии влюбился в него сразу и навсегда. Ощутив холодную тяжесть в руках, понял: это мое. Волнение, которое я испытал, взяв в руки автомат, быть может, сравнимо лишь с трепетом безнадежно влюбленного юноши перед свиданием. Идеальная законченность форм, линий, пружинистое движение затвора, маслянистая дружность патронов в магазине - все это вкупе производило поистине невероятное впечатление.

А сам факт свершения выстрела! Когда автомат непокорно-упруго бьется в твоих руках, выбрасывая опасные граммы свинца в сочетании с облаком сгорающих пороховых газов... Фантастика!

Уже сама опасность оружия внушала мне, как владельцу смертоносного чуда, уважение и трепет. «Черт возьми, - взволнованно думал я. - Это не просто автомат, а чья-то жизнь, которую могу забрать в любой момент». Я чувствовал оружие, как опытный муж чувствует настроение жены, всегда зная, когда именно нажать на спусковой крючок, безошибочно улавливая момент, когда цель оказывалась в зоне поражения.

Мое самозабвенное увлечение не могло пройти незамеченным мимо офицерского состава, а точнее, мимо ротного, старшего лейтенанта Ефремова. Он был странный тип и живая легенда. Ходили слухи, что он пошел в армию добровольно, будучи подающим немалые надежды аспирантом крутющего вуза.

На стрельбище ротный неслышно подошел сзади и долго стоял, наблюдая за результатами. Меня всегда бесило, когда за спиной кто-то стоял, а поэтому тут же прекратил стрельбу и обернулся.

Понимающе улыбнувшись одними уголками губ, Ефремов спросил:
- Стрелять любишь?
- Угу.
- А ведь ты должен не просто стрелять, сынок! Ты должен стрелять, чтобы убить того, кого считаешь своим врагом. Вбей себе в башку, что он чужой, он просто мишень, цель, а иначе он отплатит тебе поездкой домой. Только вот поедешь ты к маме в цинке, грузом "двести". А она будет писать в бригаду письма с глупыми вопросами, почему, дескать, ротный Ефремов не сберег ее сына.
- Но мы-то не на войне, - посмел я напомнить лейтенанту.
И зря, потому что лицо Ефремова сразу исказилось психованной судорогой:
- Ты уверен? Тогда какого хрена ты здесь?
Я молчал.
- Мы всегда на войне, сынок. Всегда. Даже если ты сейчас окажешься в Кисловодске в горячей ванне с грудастой красоткой. Я знаю вас лучше, чем вы сами себя. Мы - псы войны и не можем жить иначе. Кому-то это дано, кому-то нет... А ты такой. Такой, как я, как те, кто гибнет непонятно за что и зачем...
- Как за что? - неуверенно вякнул я. - За Родину...
- Дурак! - лейтенант быстро оглянулся по сторонам и понизил голос. - Какую еще Родину, придурок? Ты должен воевать за себя, чтобы уцелеть и выжить - вот и все дела!
Ефремов выпрямился и сказал уже громко и непререкаемо уверенно:
- А стреляешь ты пока неважно... Хотя любишь, не спорю.
Я был несколько обескуражен. К этому моменту у меня сложилось достаточно высокое мнение о собственных стрелковых способностях…
- Представь, что перед тобой - цель, и от одного удачного попадания зависит все. Если ты этого не поймешь, тебя легче будет убить сейчас, чем брать с собой, а потом вытаскивать под огнем, врубаешься?
- Врубаюсь.
- Молодец. Кто и что твой бог? Отвечу сразу: винтовка и второй выстрел.
- Почему второй?
- Потому что для первого удачного выстрела нужно родиться с затвором в зубах. Если после него цель присядет, уже неплохо. В зависимости от его опыта и психики то оцепенение, в которое ты его вводишь своим первым неудачным выстрелом, длится пять-семь секунд. Но второй раз нужно обязательно попасть. Не так уж трудно: на его грудь легко ложится круг радиусом в десять сантиметров – гораздо больше разброса винтовки на пусть даже приличной дистанции. На этом рубеже может достать только такой же стрелок. Пуля при удачном попадании обычно разворачивается и летит задницей вперед, разрывая ткани. Но в глубине организма она теряет свою силу, передавая ее телу уже мертвого от страха духа. Разрыв тканей - сильнейший. Причем при прохождении через сплошные органы - легкие или печень - она разрушает их полностью. Так что задача – просто попасть. Представь, что с интервалом в две секунды в духа попадают две-три такие пули. Они так раскачают его дерьмо, что оно само разорвет тело изнутри!

Я недоуменно смотрел на него. Что он несет? Ша! Еще никто никуда не ехал! Лейтенант понял мой взгляд и ответно усмехнулся:
- Да, забыл сказать еще об одном. Никогда не жалей себя. Других - можно, себя - никогда... Смотри.

Он достал тяжелый армейский нож и мгновенно, без волнения и раздумий глубоко воткнул лезвие себе в бедро. Меня чуть не вывернуло от зрелища человеческой крови. А Ефремов лишь снисходительно улыбался:
- Привыкай, сынок. Пойми, если не всадишь пули в противника в первые десять секунд, ты вообще не сможешь в него выстрелить. А я хочу в тебя верить. Нас обоих ждут дома, - лейтенант ободряюще похлопал меня по плечу.

«Во псих!» - подумал я тогда. Лишь спустя годы выяснится, что старший лейтенант Ефремов окажется менее сдвинутым, иначе зачем я стал работать на Гошу?

Бизнес Гоши Паритова был прост и многообещающе вековечен: рэкет, проститутки, алкоголь и наркотики. Срубленную криминалом капусту он запускал в легальный оборот торговых и производственных предприятий, праведным путем приумножая добытое... Бабки делали еще большие бабки.

Баксы, тугрики, юани... Сколько их надо для полного счастья? Изберите любого индивидуума, задайте этот вопрос и убедитесь, как будут расти аппетиты. Человеческая натура отличается жадностью и неуемной страстью к пресыщению. Она жрет все подряд, пока набитый желудок не откажется переваривать сожранное.

Эту фишку я просек быстро. А поэтому не стал светиться в учредительных документах подзащитных контор, а наоборот, старался под всевозможными предлогами увиливать от участия в наиболее кровавых операциях. Гоша это заметил:

- Слышь, оружейник... Халявишь!
- Кто? Да я, блин, за всю нашу бригаду один всех порву!
- Ну, ну... - недоверчиво хмыкнул Гоша.
У Гоши Паритова работа была такая – никому не верить. Абсолютно никому. И я учился этой необычной специальности исправно и прилежно, пока не выучился...


Глава 8. «Стреляли…» Часть вторая


Я позвонил в офис Соколова и представился одним известным нефтяным магнатом. После минутного замешательства мне сдали его текущее местонахождение - отдельный кабинет одного третьеразрядного кабака. Положив трубку телефона обратно, ухмыльнулся – враг преждевременно справлял поминки по моей несостоявшейся гибели.

От телефона направился прямиком к нему. Один, без сопровождения и посредников. Я был нахмурен и суров: предстояла решающая раздача карт в партии.

Бык на входе меня узнал сразу. А узнав, не стал портить себе день внеплановым фонарем под глаз. Сиживали мы тут когда-то с Гошей, сиживали... Эх, все-таки веселые были времена!

Уже поднимался по лестнице, ведущей к кабинетам на втором этаже, когда бычок меня окликнул:
- Извините...

Не остановился, но значительно сдержал шаг:
- Чего тебе?
- Вы уж, пожалуйста, поаккуратней там, с мебелями...

Понимающе усмехнулся:
- Не боись! Мебель будет в полном порядке.

Вхожу на этаж. Тут полумрачно-темно, но вот из-под проема двери пробивается полоска света. Достав "Макаров", сильным пинком открываю дверь.

Удивительное дело! Он ждал меня. Стол сервирован на двоих, но Соколов не прикоснулся ни к рюмке, ни к блюдам.

Он смотрит на мой пистолет, вздыхает и грустно улыбается:
- Присаживайся... Посидим, выпьем, поговорим...

Сажусь за стол и демонстративно осторожничаю, укладываю оружие справа и как бы невзначай распахиваю куртку. Владимир Евгеньевич с интересом разглядывает амуницию.

- А я знал, что ты придешь, - самоуверенно заявляет Соколов.
- Откуда? - спрашиваю, пододвигая поближе салаты.

Владимир Евгеньевич задумчиво улыбается и беспардонно обходит вопрос стороной:
- Сегодня встречался с Катей, говорил...
- О чем? - зло обрываю его. - Как ты меня не ухлопал?
- Не злись. Ну не ухлопал же? А мне только на днях гипс сняли. Так что квиты.

Я дернул подряд две дозы «Мартини Бьянко», приправил псевдоитальянскую кислятину салатом и продолжил начатую тему:
- Так о чем ты с ней говорил?
- Ни о чем. О погоде, о природе... Но я кое-что понял. И сразу успокоился.
- И что ты понял?

Владимир Евгеньевич с трудом прикуривает сигарету. Пальцы его дрожат.
- Да не нужны мы ей. Ни ты, ни я. Она ищет кого-то другого…

Его губы кривятся, он плачет беззвучно и скупо, окурок догорает в его руке, обжигая кожу. Молчу. Понимаю, насколько глуп и нелеп в этой ситуации, обряженный в бронежилет, с оружием наготове... Клоун. От кого обороняться? От него?

Почти стыдливо убрал пистолет в кобуру. Пора уходить. Владимир Евгеньевич сидит, обхватив голову руками, и что-то пристально разглядывает в салатах.

Уже было открыл дверь, но обернулся:
- Слушай, Володя...

Он поднимает покрасневшие от слез глаза.
- Ты заказал стрелка, чтобы меня убить или просто попугать?

Ответ следует мгновенно:
- Убить.

Закрыл дверь. Вот сейчас он мне нравился. Молодец! Мужик! Хотя бы уже в том, что прямо и честно сумел показать себя, найдя мужество подарить самый натуральный карт-бланш.
Вроде бы и победа, но радости отчего-то не испытывал. Наверное, оттого, что речи Владимира Евгеньевича оказались немного созвучны моим собственным мыслям... На тему любви и ощущения пребывания в таковой. Есть ли она… Нет ли… Кто знает, кто докажет?

Я не собирался никому ничего доказывать. Доказал уж разок, хватит. Еще сопливым, хотя и мордатым пацаном. Что двигало тогда мной, сам толком не понимал. Возможно, лавры Александра Матросова не давали покоя, а может, издержки воспитания на искренней вере в высокие идеалы и светлые цели причудливо переплелись с подленьким чувством честолюбия, подсказывавшего, что и как будет нужнее в дальнейшей жизни и будущей карьере... Наверное, все это вместе и подвигло на решительный поступок, никак не укладывавшийся в голове моей бедной родительницы.

Когда впервые публично обнародовал свое решение, маму чуть было не хватил инфаркт, а папу - инсульт.
- Сынок, - жалостливо спрашивали они. - Ты хочешь нашей смерти?
- Нет, не хочу, - честно отвечал я, завершая сотое отжимание на отбитых костяшках кулаков.
Мне очень не хотелось попасть в стройбат. А поэтому я заранее стал осаждать кабинет военкома. Под всевозможными предлогами отпрашивался из школы, с девяти утра занимая пост у двери кабинета.
Военком понемногу начинал меня ненавидеть:
- Чего тебе еще от меня надо?
- Хочу в десант! - однотипно отвечал я, а он свирепел:
- Да сколько можно повторять одно и то же! Ты медкомиссию прошел?
- Прошел.
- Ну и как?
- Все нормально.
- Так какого... - он едва сдерживался, - тебе еще надо?!
- Дайте письмо, направление или еще что-нибудь в этом роде!
На этом месте он разъяренно хрипел, круто разворачивался и удалялся.
Прошло чуть больше месяца, и мой нехитрый план сработал. Внеплановой повесткой я был вызван в военкомат, где в торжественной обстановке бог знает из какой норы выкопанный военкомовский ветеран по бумажке зачитал радостную весть. Весть заключалась в том, что юноша, то есть я, вернет всевозможные долги Родине не на каких-нибудь стройках генеральских дач, а именно в спецназе внутренних войск. Крепко пожав руку ветерана, я хриплым от волнения голосом искренне поблагодарил его.
Уже сидя в плацкартном вагоне среди себе подобных, угловатых, но крепко сбитых природой товарищей по будущей службе, я все еще тупо улыбался, не веря до конца своему счастью.
Краповые береты! Легендарный спецназ! Я буду там служить и получу тот самый, знаменитый, берет!
Задремывая под монотонный стук колес, предавался иллюзиям, представляя себя суровым спецназовцем с разрисованной маскировочной краской физиономией, весь увешанный гранатами, с автоматом наперевес...
Иллюзии исчезли, впрямую соприкоснувшись с реальным армейским бытом. После отбоя трое бравых дедов-сержантов выстроили нас, угловатых новобранцев вдоль ряда двухъярусных коек для введения в реальный курс молодого бойца.
- Короче, салаги, - сказал один из дембелей. - Слушать сюда и запоминать. Вы сейчас в армии, а значит, будете жить по ее законам. Порядок такой: во всем подчиняться старшим, и не только по званию. Если я говорю: идти драить сортир зубной щеткой - значит, надо идти и драить. Если дедушка часа в три ночи захотел хлебнуть пивка - умри, но достань. И вообще слово деда - закон, и не хрен спорить.
Дедуля выбрал самых борзых с виду новобранцев и немедленно перепоручил их воспитанию товарищей. Новобранцы долго хрипели, созревая до нужной кондиции под профессиональными ударами в грудные клетки.
Сержант радостно улыбался. В этот момент он был счастлив как амеба, только что поглотившая своего ближнего. Показательная экзекуция закончилась напутственным словом:
- Вот такая у нас кухня, салаги. Полгода летаем, как цуцики, потом понемногу заставляем летать других, а кто самый умный... Тот сам дурак.
Изумительная по своей краткости и глубине интеллекта речь была окончена парой нецензурных эпитетов, сопровождавших команду разойтись. "Добро пожаловать в армию!" - подумал тогда я, укладываясь под колючее армейское одеяло.
В общем-то все оказалось не так уж плохо, как пророчила моя бедная мамочка. Обычная армейская рутина: строевая, физподготовка, огневая, подворотнички (ненавидел), рукопашка, полоса препятствий, кроссы, наряды. Но иногда казалось, что некие злодеи в офицерских погонах специально выдумывают самые разнообразные ужасы, лишь бы свести молодых бойцов в могилу.
Чего, например, стоит изобретение неизвестного садиста из продовольственной службы! Оказывается, солдата для поддержания боевого духа можно и нужно кормить таинственным порошком, разведенным кипятком. После долгих расспросов знающих людей выяснил, что омерзительный порошок не что иное как высушенная и перетертая в пыль картошка. Право, очень экономно!
Только было собрался сесть в машину, как за спиной раздался негромкий и уверенный голос, вроде бы даже знакомый:
- Слышь, друг! Тормозни...
Я вздрогнул и незаметно ухватился за теплую рукоятку пистолета...
Самое простое - взять человека в спину. И если я сейчас был под прицелом, но жив - убивать меня вряд ли собирались. Тем не менее очень медленно повернулся, а, увидев обладателя голоса, сразу обмяк и повеселел. Старина Рыжий, как я его давно не видел! Мы тепло обнялись, профессионально незаметно обнаружив друг у друга оружие. Посыпались уместные для такого случая вопросы: "Ты как? Ты где? Как вообще?"
Его никто не звал по имени. "Рыжий" - и все дела. Основная ударная сила банды, знавшая немеряный толк в использовании клюшек и утюгов, нынче приобрела отменно респектабельный вид: отличный костюм, огромный перстень, неизменный атрибут «нового русского» - навороченный сотовый телефон.
Похоже на то, что Рыжий, в отличие от меня, оказался нa высоте, сумев отхватить преизрядный кусок Гошиного пирога. Но это его дело - преуспел так преуспел. А вот лично мое - выжить самому и уберечь мою Катю от возможных неприятностей.
Не верю в случайность встреч с такого рода знакомыми, но все же позволил заманить себя под сень зонтика летней забегаловки.
Мой собеседник аппетитно уплетает мороженое, прожевывая слова пополам с холодной шоколадной сладостью:
- Тут слушок один проехал... Очень непонятный, но из очень компетентных источников.
- Что за слух?
Рыжий перестает жевать и мнется, не зная, как бы это поточнее выразиться.
- Да так... Ерунда какая-то. Что ты, дескать, не ты.
- Чего? Как это я - не я?
- Сам толком не въехал, - честно признается Рыжий. - Хаббард какой-то, еще какая-то ученая муть... Бред, короче. Но меня беспокоит источник этого бреда. Уж больно он серьезный.
- И что предлагаешь?
Рыжий как бы задумывается, хотя я прекрасно знаю, что он не умеет думать, ему давным-давно заготовили все его мысли:
- К Гоше тебе надо сгонять. В зону. Малость потолкуешь с ним, и все станет на свои места.
Ишь ты, к Гоше...
- Мне уже назначены и место, и день встречи?
- Ну типа да, - соглашается Рыжий и протягивает клочок бумаги, так называемую "маляву", послание из зоны.
Текст: "Студент! Надо пообщаться. Безо всяких". Подтекст: безо всяких возражений. С моей стороны, естественно.


Глава 9. «Студент»


«Студент». Это очкастое погоняло я получил в тот момент, когда Паритов узнал о моем незаконченном высшем.
А дело было так: еще шагая по вокзальному перрону, украшенный дембельскими прибамбасами, я уже точно знал, что и как делать «на гражданке». Весь жизненный план настолько четко отпечатался в обоих полушариях мозга, что ни на секунду не сомневался в удаче. Пропуск наверх лежал в кармане, и в нем рядом с фотографическим фейсом стандарта три на четыре черным по белому значилось: «Воин-интернационалист».
Пропьянствовав неделю с родственниками и стремительно набежавшими на халяву друзьями, собрал документы, напялил парадку и направился в приемную комиссию экономического вуза.
Какого черта решил поступать именно в этот институт? Наверное, чтобы доказать всем и себе, что мои корочки "афганца" пока кое-что значат.
В помещении приемной комиссии увлеченно сплетничали три симпатичные второкурсницы. Именно второкурсницы. Еще на подступах к институтскому крыльцу я успел разобраться в премудростях здешней иерархии. Первый курс - все равно что школьницы, стройные, худенькие зубрилки с романтическими искорками в глазах. Третий и выше - опытные матроны, сполна хлебнувшие прелестей общажной жизни. Второй - некий симбиоз первого и второго, уже не девочки, но еще не прожженные институтские мегеры.
- Привет, девчонки! - блеснул я благоприобретенной наглостью, медалями и прочими атрибутами отличия.
- Приветик... - тихо ахнули они, обалдев от сверкающей гусарской мишуры.
И с надеждой:
- К нам?
- Ну, не знаю... Может, на планово-экономический?
- Тогда к нам... - сладко вздохнули они. - У нас таких нет...
- Будут! - самоуверенно заявил я. И в свою очередь поинтересовался: - А какие у вас есть?
- Да уж такие... - многозначительно ответила самая сексапильная из трех. - Сами увидите.
Она оказалась права. Чуть позднее я, действительно, увидел все без прикрас и понял, что если бы не удостоверение, форма с медалями и апломб «афганца», я бы никогда не поступил сюда при конкурсе один к пятнадцати.
Вступительные экзамены преодолевал легко, весело и «под мухой»: рядом был гастроном, в гастрономе - рюмочная, а в ней - кислое вино на разлив и развеселое студенческое общество.
Это самое общество сразу приняло меня как своего. Никто не верил, что я даже не студент-первокурсник, а так, абитуриент.
- Да ты гонишь! - компетентно утверждали они. - Если взял академку, так и скажи.
Наверное, я казался им слишком взрослым, им, моим ровесникам. А что мне было объяснять? Что таким меня сделала война? Более чем абстракция. Кто не был - никогда не поймет.
Относительно благополучно сдав экзамены и прочитав свою фамилию на доске зачисленных, я переместился в другое, так называемое "афганское" кафе. За пьянками незаметно подкрался сентябрь, когда абитура традиционно выдвигается в колхоз. Первое задание Родины вчерашним солдатам и школьникам - разборка с картофельными плантациями.
Шесть часов на поезде, еще час тряски в дряхлых "пазиках", и уже поздней ночью мы прибыли на место дислокации.
Общага - это всегда не сахар, но колхозная, деревенская общага... Полный отстой. Ну ладно я, за годы армии в грязи повалялся изрядно. Дело, можно сказать, привычное. Но ведь среди абитуры было много девчонок... Им-то как? Тюремные двухъярусные нары, полное отсутствие отопления и горячей воды, наконец, дворовые удобства.
Взять бы этого гада из ректората, который посмел дать согласие на этот добровольно-принудительный ад, да и сунуть лощеной мордой в сырую картофельную грязь... Знаю, что он скажет, этот научно-хозяйственный тип в строгом костюме, даже слышу его голос, начальственный и суровый:
- А вы не правы, молодой человек! Не правы, не правы... Вы, кажется, побывали в армии? Да-с... Тогда вам, как никому другому, надо знать, что это необходимое испытание, которое должен пройти каждый студент-первокурсник. Я его тоже прошел, кстати.
Его сурово-насупленный вид внушает непоколебимую веру во все, что только ни исходит из его уст, но для непосвященных поясню: он врет. Ничего он не проходил. Стопудово отделался липовой справкой и протирал штаны где-нибудь при кафедре, симулянтище. Но зато сколько в нем державного апломба!
Да, впрочем, хрен с ним, с подонком. Пусть это вранье и слезливые причитания навсегда останутся на его совести. Интересно другое. В этом ощущении гадливости к подобного рода субъектам мы с Гошей Паритовым были весьма схожи. Наверное, он и ходил в вечно драной одежде, чтобы подчеркнуть свое отличие от них, законодателей бытия, а если учесть его реальную власть и влияние…
Но вернемся к реалиям. Что там у нас? Ах да, Гоша. Идея занятная, в чем-то даже прикольная. Только сейчас понял, насколько соскучился по нему, по его извечному напрягу и сосредоточенности. В дорогу собрался мгновенно. Да и что собирать-то? Права в зубы и за руль.
Паритова до сих пор держали в следственном изоляторе. Следствие по его одиозной фигуре зашло в полный тупик. Доказательной базы на все его подвиги на первый взгляд было с избытком, но вот реальных свидетелей, готовых аргументировать, уже не было в живых.
Свидания с подследственным Георгием Паритовым я добился удивительно быстро. И окончательно убедился: действительно, ждали. Меня препроводили в комнату для свиданий: серая, грубая штукатурка, крохотное зарешеченное окно, стол и два стула. Вся мебель насмерть привинчена к полу.
Сажусь за стол и закуриваю, стряхивая пепел прямо на пол. Сами виноваты: зачем пепельницу не предусмотрели, скупердяи?
Тяжело лязгнула дверь. Привели Гошу. Или он притащил с собой конвоира? Похоже – второе, уж больно уверенно он вошел, по-хозяйски. Властным жестом отпустив конвоира, Паритов уселся напротив.
Я поздоровался:
- Привет.
- Здорово, - он быстро окинул меня взглядом. – Рукав подыми.
Закатал рукав рубашки вверх, обнажая то, что Гоша и хотел увидеть: личный знак, персонального волка. Паритов наклонился вперед, внимательно вглядываясь в татуировку. Вдоволь насладившись красочным зрелищем, удовлетворенно откинулся на спинку стула.
- Ну-с… Как дела?
- Нормально.
Мы пару минут просто оценивали друг друга, кто и как изменился. Не знаю, как я, но Гоша стал значительно сильнее, даже взгляд стал жестче. В определенном смысле тюрьма пошла ему на пользу: он стал авторитетом. Настоящим и крутым, безо всяких там левых дураков.
Второй вопрос:
- Что у тебя там вышло с Соколовым?
- Да так… - уклончиво отвечаю. – Из-за девочки повздорили.
- Хоть бы посмотреть на эту девочку, - ехидно подкалывает Гоша. – Из-за кого ты чуть по балде пулей не схлопотал…
- Да, - легко соглашаюсь я. – Есть на что глянуть.
Гоша внезапно строжеет:
- Забудь о бабах хоть на секунду! Вспомни о правилах моей команды: «Вход – рубль, выход – два!» А ты до сих пор на меня работаешь, понял?!
Вот так всегда. Фирменный трюк Паритова – взвинчивать себя до крика, до предела, вызвать ответную реакцию в собеседнике и тут же остыть, вбивая в его расшатанные нервы деловито-спокойные вопросы.
- Что делать думаешь?
Равнодушно пожимаю плечами:
- Ничего.
- Ничего? Совсем ничего?
- Совсем.
- А зря, между прочим. Нужно провернуть одно крайне важное и нужное дельце…
- Какое?
- Пустяк… Укокошить Владимира Евгеньевича Соколова. Способ – на твое усмотрение, для меня гораздо важнее результат.
- Но зачем?!
- Как зачем? Ты что, кофе с утра не выпил?
- Выпил. А что?
- Мало, наверное… Соображаешь туго. В тебя стреляли?
- Да.
- Значит, стреляли и в меня. В первую очередь - по моему авторитету. А здесь, в тюрьме, это первая вещь…
Он немного помолчал.
- Тут про тебя пургу прогнали, что типа ты не ты, растут цветы… Но мне плевать. Убей Соколова, и все встанет на свои места.
- А если… нет?
- А если нет, хлопнут вас обоих. Сначала его, потом тебя. И все будет четко: месть врагов и все такое.
Умирать не хотелось. Действительно, а что тут такого? Одним больше, другим меньше… Я твердо знал, сколько у меня трупов за плечами, а скольких еще случайной пулей, шальным осколком гранаты… Кто знает, кто их считает? Господь бог, наверное, да и то через раз.
- Ладно, - соглашаюсь я. – Убью.
- Фурнитура есть?
Имелось в виду: ствол, нож или термоядерная бомба, к примеру.
- Все есть…
- Вот и славненько. Времени на все про все – неделя. Вопросы?
- Кто будет оплачивать операцию?
- Рыжий. Ему же сообщай о ходе дела. Что-то еще?
- Все. Больше вопросов нет.
- Значит, договорились. Будь здоров!
Пожали друг другу руки и расстались. Расстались, чтобы встретиться вновь: прошлое, как злой рок, не оставляло меня. Вот дерьмо… А только вроде все наладилось, так нет! Вечно что-нибудь всплывает: либо Гоша, либо Афган, либо все сразу. И по башке. И конкретно. В свете последнего разговора скажу даже так: «чисто конкретно».
Домой возвращался с распухшей от дум головой. С одной стороны, следаки не дураки, мгновенно распутают мотив убийства, но на другой чаше весов – Гоша Паритов и его вполне понятный приказ.
Плюс: если меня возьмут менты (а при таких раскладах обязательно возьмут!), будет шанс вывернуться, о тюремном авторитете я уже не говорю: «братан», в сосиску свой.
Минус: если я пошлю Гошу на… то мне уже точно не придется никому ничего доказывать, да и адвокаты могут смело ехать отдыхать на Кипр. Вывод: Соколова надо мочить.
Пока добрался до дома, выпил, наверное, литра полтора минералки на три таблетки анальгина. Пытался строить какие-то планы, но они упорно не строились. Открыл бутылку вина. Рюмка, две…
Внезапно понял, как действовать. Соколов должен умереть сам. И не дома. А где-нибудь в государственном учреждении пенитенциарного характера. Я возбужденно орудовал карандашом, поминутно затягиваясь сигаретой и прихлебывая вино.
Сценарий вырисовывался хоть куда: найду подзащитному девочку не слишком тяжелого поведения, она с ним трахнется, а потом сбросит в ментовку заяву, дескать, так, мол, и так, изнасиловал да еще и угрожал, сволочь такая! Сто семнадцатая, СИЗО…
Дальше – больше. Через Паритова пущу слух, что подследственный Соколов не кто иной как самый натуральный голубой, причем откровенно пассивного свойства. Поток желающих поиметь такую «тетю» можно будет выставить на такой планке, что ему самому придет мысль о самоубийстве. Вовремя подброшенный шнурок… Грязный ход. Но что еще мне оставалось?


Глава 10. Исполнение плана


От Рыжего получил аванс – пять тысяч долларов. На расходы и гонорар. Меньше расходов - больше гонорар, но и больше проблем. Вывод: не надо экономить на «плане». Прошло несколько дней, прежде чем нашел подходящую девочку. Она скромно тусовалась около телефона-автомата, но кто она такая, было ясно за километр.
Блядь-любительница. Денег дадут – хорошо. Не дадут… Ну что же? Сойдет и просто нормальная выпивка. Я остановил машину рядом с ней, опустил стекло. Она сразу завертелась, низом живота почуяв развеселую вечерину и легкие бабки. Симпатичная, но на такую лахудру Соколов не клюнет, хотя бы уже в силу ее потасканности. А впрочем… Если отмыть… Сойдет. Так даже прикольней.
Только поманил пальцем, как она сразу шмыгнула в машину.
- Как звать?
- Лена.
- Минет почем?
- Сто.
Вот такая лавка, где все четко и конкретно. По пути учинил начинающей актрисе что-то типа допроса:
- Реально тебе сколько лет?
- Девятнадцать.
- Не ври!
С виду она тянула на матерую тридцатилетнюю тетку.
- Ну.. Хи-хи.. Шестнадцать.
- Трахаться умеешь?
- Хи-хи… Проверьте.
Отлично. Просто великолепно. Впаяем подзащитному еще и растление малолетних до кучи. Первая остановка в модном салоне красоты. За руку провел ее внутрь. Она энергично жевала жвачку, изумленно пялясь по сторонам.
К нам подлетела менеджерша с бэджем «Раиса. Консультант».
- Здрасте, Рая. Сразу предупреждаю: я не Ричард Гир из «Красотки», но эту мымру, - тряхнул Ленкину руку, – нужно разодеть по последнему слову техники. Бабок не жалеть!
Рая подмигнула, дескать, сделаем, шеф, как надо!
В Ленку вцепились еще три менеджерши и без проволочек утащили в примерочную. Потом солярий, массаж, визажист…
Процедуры шли уже четвертый час, за это время я успел проглотить немеряное количество кофе, пролистал все модные журналы от корки до корки и вдоволь натрепался с верховной менеджершей Раисой. Та просто сгорала от любопытства, искренне не врубаясь, зачем я трачу такое количество денег на эту шваль. Я загадочно улыбался: «Да, есть определенные обстоятельства…»
Наконец-то Елену вывели на свет божий. М-да… Как можно изменить человека за восемьсот двадцать один доллар… Однако… Даже не верилось. Особенно визажист постарался, так наложить грим, умело скрыть столь явную глупость взгляда… Ма-ла-дэц.
У самой Ленки от этаких перемен вообще крыша поехала. Она влюбленно и преданно смотрела на меня, кажется, была готова начать расчет натурой тут же, в салоне.
Не надо! Я крепко взял ее под руку и вежливо поблагодарил коллектив салона, они тоже искренне порадовались за меня. Ох, вечером бойфрендам будет что рассказать…
Проводил новорожденную красавицу к автомобилю, открыл перед ней дверцу. Она не знала что и сказать:
- Ты.. Вы… Прям как в кино!
- Жвачку выплюнь, дура. В кино не жуются.
Она сплюнула и послушно уставилась на меня.
- Садись в машину.
Села. Голосоуправляемый робот, хе-хе… Вместо бензина жрет бабки или водку, на выбор. Здорово, да?
Поехали ко мне домой. Она должна немного прийти в себя, а я - научить эту куклу, что делать и говорить. Бабушки со скамеек чуть не сожрали меня взглядами. Еще один честно заработанный минус в моей и так уже паршивой репутации…
Ее глаза просили вина, но я приготовил кофе, прокомментировав свои действия:
- Не фиг! Успеешь еще нажраться.
- Ну хоть сигарету…
Отравы не жалко, снабдил целой пачкой ментоловой бурды.
- Фу… Они кислые, слабые…
- Ничо… Потерпишь денек.
- Денек?
- Не больше. Тебе придется сыграть в одной маленькой пьеске… По моему сценарию.
- Чо делать?
- Что делать, я тебе скажу. Но для начала учти, что я уже извел на тебя кучу бабок и еще намерен сунуть кое-чего тебе в зубы…
Ее грудь возбужденно завздымалась….
- Но! За все надо платить.
Она сделала попытку раздеться, которую я тут же пресек:
- Тихо, тихо! Не здесь и не со мной.
- А с кем?
- Для тебя это имеет значение?
Она немного подумала:
- Да в общем… Нет.
- Вот и нечего спрашивать. А дело будет такое: я отвезу к одному типу. Позвонишь в дверь. Он тебе откроет. Спросишь, Володя ли он. Он хлопнет глазами и скажет: «Да». Ты скажешь, что ты подарок. Повтори.
- Я - подарок.
- Правильно. Дальше. Он спросит что-нибудь вроде: «Чей? От кого?» Ты удивишься и тоже спросишь: «Не поняла… Это дом семнадцатый корпус второй?». Покажи мне, как умеешь удивляться.
Она так удивилась, что я чуть со смеху не помер. Вот, е-мое… Аж до слез. Просмеявшись, начал обучать ее, как надо грамотно удивляться. С десятой попытки кое-что получилось.
- Ладно, сойдет. Поехали дальше. Он тоже удивится, и ответит, скорее всего, шепотом: «Нет… Это четвертый корпус». Ты: «Так я ошиблась…» Он должен огорчиться. Внимательно посмотри в его глаза и тихо скажи: «А ты красивый…»
- Он вправду красивый? – перебила Ленка.
- Правда, – успокоил я ее. – Он сделает ответный комплимент, что-нибудь насчет твоего великолепия. Опусти глаза в пол, сделай шаг назад, потом полтора вперед и, не поднимая глаз, шепотом спроси: «Может… Все-таки не ошиблась?»
Ленка смотрела на меня, открыв рот:
- Вот блин! Класс! А дальше?
- А дальше ты программу знаешь. Он скажет, что не ошиблась, что такого подарка он ждет еще с яслей, поцелует ручку, проводит в комнату, вино, гармонь, кровать…
- Ух… А кто будет платить? Он?
- Ты же подарок, забыла? Платить буду я.
- Понятно.
- Будешь у него всю ночь. Утром устроишь скандал. Погромче, чтобы соседи слышали и видели. И тебя, и его. Научить, как скандалы делаются, или сама сумеешь?
- Сумею, - Ленка плотоядно щелкнула зубами.
- Тогда приступим к репетиции.
Сцену отрабатывали часа два. По тексту она играла неплохо, но с вариациями начинала путаться. Кроме того, Ленка постоянно забывала, что должна вести себя уже не как дешевая любительница, а как высокооплачиваемая валютная дама.
За окнами сгустились сумерки, когда я прекратил репетицию. Сойдет. Здорово попахивало колхозной самодеятельностью, но… Сойдет.
Объясню, почему. Есть такой тип мужчин, которые даже при бабках, власти и фотогеничной внешности боятся женщин. Слабость и неуверенность – вот их комплекс, который они маскируют вымышленным списком своих «побед». Если женятся, то женятся случайно и глупо, если снимают телку, то распоследнюю шлюху. Они только думают, что думают, чего-то там такое анализируют, на самом деле хватаются за малейшую веточку, малейший шанс выглядеть в собственных глазах полноценным мужчиной.
А я, подлый, намеревался подсунуть Ленку в качестве той самой веточки, шанса, спасательного круга.
К соколовскому дому добрались уже в полной темноте. Ленка волновалась, хрипло дыша ментоловым перегаром:
- Блин, неужели у меня получится?
- Получится. Еще не у таких получалось. А ты… Ого-го!
Она попыталась согласиться, нервно вырвала у меня окурок «Кэмэла», жадно затянулась и задала давно грызущий ее вопрос:
- Слушай, а нафига вообще все это надо?
- Это секретное задание, поняла? Тайна…
- А-аа… - она конспиративно понизила голос. – Как в кино, про шпионов?
- Точно.
- А вы, значит…
Придал физиономии суровое выражение:
- Да. Оттуда. И хватит трепаться. У тебя важная работа. Деньги и дальнейшие указания получишь позже. Вперед!
- Есть! – чуть ли не по уставу ответила она и мгновенно покинула салон.
Я проследил взглядом, как Ленка вошла в дом, и расслабленно откинулся на спинку сиденья. Сейчас от меня ничего не зависело. Конечно, можно было сгонять домой и поспать по-человечески, но игра была слишком серьезной, чтобы находиться вне зоны видимости. Поэтому решил остаться ночевать в машине. А что? Сигарет полно, даже термос с кофе имеется. Решено. Погрузимся в дремоту ожидания и подумаем о чем-нибудь приятном, о Катерине, например…


Глава 11. О крови и любви


Дай мне губы твои, любимая! Они так нежны… Дай мне руки твои, теплые и спокойные, чтобы вот так, просто, ладонь в ладонь! Как чуден твой взгляд, то грустный, то веселый, которому я могу отозваться! Как чудно твое тело, хранящее бесконечное желание и будущую жизнь! Как великолепны твои густые волосы, твоя кожа, всегда пахнущая истомой и свежестью!
Ах, королева! Я могу говорить часами, лишь бы это было вам хоть чуточку нужно… Полувзгляд, полузнак, и я у ваших ног, подобно преданному цепному псу. Что может быть приятней, нежели служить вашему божеству, жадно ловить секунды, мгновения, когда на меня снизойдет ваш царственный взгляд…
Как странно… Я до сих пор помню глаза всех женщин, которых я когда-то любил. Серые, зеленые, карие… Цвет неважен, важно то, можешь ты их чувствовать или нет. Ей-богу, я чувствовал ее! Иногда даже ощущал, насколько она рядом – десять, сто метров, тысяча, миллион…
Любовь – кровь… Простая, до сблева, до отвращения избитая частотой применения рифма. Но по жизни они действительно стоят рядом. Я не раз видел «цинки», в которые упаковывались тела тех, кто не смог пережить замужества доармейской подруги. Не все действительно стрелялись, некоторые просто начинали бездумно лезть в самое пекло, откровенно желая смерти, играя с ней… И почти все находили.
А я стал играть по приказу. Как сейчас помню, из недр ротной канцелярии выкатился вполне уверенный слух, что всю нашу бригаду практически целиком отправят в Афган. Там, видимо, дела обстояли совсем уж говенно, раз в ход пошел последний аргумент – элитный спецназ.
К слуху я отнесся вполне спокойно, даже с необычно-восторженным интересом. «Вот классно! - сказал сам себе. – Пришло время доказать, на хрена вообще существуют армия и я», хотя где-то глубоко в душе прекрасно понимал, что мое восторженное настроение – не более чем пацанство, желание поиграть в войнушку. «Тра-та-та! Вовчик, ты убит!»
В Афган мы попали не сразу. Сначала две недели напряженных тренировок в лагере под Ташкентом. Для акклиматизации к сухому и жаркому воздуху, научно говоря. Но скоро вновь грузились на транспортный борт. В этом полете поймал себя на мысли, что опять повторяюсь в иллюзиях, совсем еще зеленым призывным салагой.
И действительно, настоящий Афганистан неприятно огорошил серой заунывностью. Жара, пыль, грязные засаленные афганцы, болтающие на непонятном и оттого подозрительном языке – все это вкупе здорово напрягало.
К тому моменту, когда самолет коснулся аэродромной бетонки, бойня уже достигла той стадии, когда каждый афганец рассматривался как дух, в любой момент готовый подсунуть тебе гранату и на твоих же глазах вырвать кольцо. Эта патологическая ненависть нагнеталась и поддерживалась во всех одетых в армейское хэбэ советского производства. И для аборигенов мы стали врагами номер раз, интервентами, посягнувшими на их бесплодную гадскую землю.
Я всегда, э-ээ… мягко говоря, недолюбливал религиозных догматиков за их тупую упертость, но это были наши, родные, советские… А настоящий задвинутый исламист… Просто маньяк. За прикольную сказку о пребывании в царстве Аллаха этот маньяк отдаст все: семью, друзей, самого себя. Нас учили ненавидеть этих зомби, и я старался быть добросовестным учеником.
Всего несколько дней отдыха, совмещенного с проведением тренировочных засад, и нам уже поставили боевую задачу: обеспечить безопасный проход транспортной колонны. Снабжение боеприпасами, медикаментами и жратвой считалось делом наиважнейшим. В горах на пустой желудок и рожок автомата много не навоюешь, а на «вертушках» много не взять.
Группы высаживались с брони, прямо на ходу, блокируя участки вероятного обстрела и пробуя опередить засады противника в тех местах, где «зеленка» опасно приближалась к щебню горной трассы. В такой игре наша первая карта изначально должна быть битой.
Первый выстрел прозвучал неожиданно и почти беззвучно – та самая убойная карта. Пуля, посланная опытной рукой воина Аллаха, попала в одного из молодых. Войдя в тело немного около правого соска, она вышла через левую лопатку, раздробив кость ко всем чертям. Молодой сразу побелел и скатился с каменной глыбы, на которую только что так шустро взобрался.
Все сразу залегли, афганский снайпер сделал еще несколько выстрелов. Просто так, для острастки. Пауза: карабин перезаряжает. За короткое течение этой паузы спецназовцы рассредоточились за беспорядочным каменным нагромождением, отделяющим трассу от виноградника, в недрах которого и засел снайпер.
Я шел в паре с Ефремовым, сразу за головным дозором, в состав которого и входил раненый боец. При звуке выстрела мы, не отставая от коллектива тоже упали, но все же ползком подобрались к истекающему кровью молодому. Он был еще жив и цеплялся, царапался за жизнь скрюченными судорогой пальцами. Я осторожно перевернул его лицом к себе и понял, что парню не жить. И действительно, не прошло и минуты, как он умер, умер тихо и быстро, успев прошептать обветренными губами:
- Мама… Как больно-то…
Впервые увидел смерть так близко. Растерялся, испугался, тряхнул бойца, все еще не веря, что этого здоровенного парняги уже нет. Навсегда нет…
Кто-то положил мне руку на плечо. Я оглянулся: Ефремов. Лицо лейтенанта горело ненавистью. Он сказал всего три слова, но предельно ясно и жестко:
- Пойдем. Убьем его.
- Убьем!
Снайпер опять выстрелил. Пуля звонко щелкнула неподалеку от нас. Ефремов отрывисто скомандовал и все подразделение обрушило на противника целое море разнокалиберного огня, под прикрытием которого мы с Ефремовым нырнули в заросли. Приблизительно определив траекторию выстрела, я догадался, как дух будет уходить из зоны обстрела. Самое удобное место - проход в камнях на противоположной стороне. Пригнулся и перебежками двинулся в глубину зарослей.
Слева короткие автоматные очереди Ефремова. Он тоже просек фишку отхода и теперь гнал духа туда, в проход. Под ногами хрустела прошлогодняя листва, я старался ступать осторожно, ни на секунду не выпуская из виду треугольника в каменной стене. А еще надо было смотреть и по сторонам: кто знает, что там внутри этих поганых колючих зарослей.
Дух все-таки умудрился появиться внезапно. Я чуть было не пропустил его, а поэтому начал стрелять еще от бедра, по ходу поднимая автомат к плечу. Дух немного замешкался, оступился, пуля попала ему в лодыжку. Он упал на колени, опираясь на карабин. «Калашников» неожиданно захлебнулся, опустев магазином. Я мгновенно сменил рожок, вскинул автомат, поймал живую мишень в прицел. Он обернулся…
Мы встретились с ним глазами, и дух понял, что сейчас неминуемо умрет. Три секунды, четыре, пять… Я видел сквозь прицел его расширенные зрачки, серая кожа подергивалась судорогой нервного тика. Восемь, девять секунд… Дух криво ухмыльнулся и стал подниматься, по-прежнему опираясь на карабин.
Десятая секунда – как команда. Я сжал челюсти одновременно со спусковым крючком автомата. Пули разорвали ему грудь, наверное, в десяти местах, но я продолжал разряжать рожок до тех пор, пока пыль, поднятая выстрелами, не скрыла и каменный проход, и сам труп, бессильно-мертво сползающий вниз.
Все. Я убил его. Именно я - и никто другой. За что? За то, что он убил молодого. И не убил меня. И Ефремова не убил. И еще бог знает кого. Спас. Я. Один.
В раю мне уже не бывать. Это ясно, как божий день. А вот ад мы устроили вечером, когда Ефремов притащил откуда-то празднично блестящую пятилитровую канистру спирта. Но кроме горячительного этот психопат приволок еще и тело убитого мною духа.
Теперь этот мертвец лежал за палаткой, уставясь в темное небо все еще открытыми глазами. Его землистое лицо хранило на себе печать насмешливой злобы.
Посветил на него фонариком. Я смотрел на свою первую жертву, и чем больше вглядывался, тем больше становилось не по себе. Что-то странное и страшное было в чертах его лица, даже не азиатского покроя, а скорее европейского. На мгновение даже почудилось, что его глаза внимательно наблюдают за мной, сквозь зрачки забираясь прямо в душу, уже что-то ощупывая холодными скользкими руками...
Голова закружилась. Стремительно и до тошноты. Я даже как будто услышал его голос, такой размеренный и спокойный:
- Вот так, дружок. Познакомились. Теперь я навсегда поселюсь в твоих мозгах, чтобы продолжать жить вместе с тобой...
Над головой откуда-то из недр сгустившихся туч грянул гром, сверкнула молния… Я упал на колени, захлебываясь в блевотине и дождевой влаге… Голову вело, еще пара мгновений, и потерял сознание…
Очнулся от равномерных сильных ударов по щекам. Попробовал открыть слипшиеся веки: Ефремов. Лейтенант не просто дубасил пощечинами, вдобавок еще и громко орал:
- Ты, щенок! Очнись, проснись! Он мертв, просто мертв…
Во дворе кто-то чем-то громыхнул, я действительно очнулся. Взгляд на часы в панели приборов: шесть тридцать две. Надо же, заснул! Ну да ладно, в запасе еще минут сорок. Хлебнул кофе из термоса, неоднократно покурил и только тогда вспомнил о деле.
Ленке давно уже пора выйти из вражеского логова. Я ей даже немного завидовал: вот небось оттянулась-то в полный рост…
Оппа… Во двор угрюмо вполз ментовский «бобик». Где-то под желудком неприятно екнуло плохое предчувствие. И действительно, «бобик» остановился аккурат у соколовского подъезда. Менты едва успели выйти, когда с другой стороны подъехала машина «скорой помощи». Образовавшаяся бело-мышиная куча народа степенно и уверенно вошла в дом.
Вот гадость-то! Это не могло быть случайностью… В квартире Вовы Соколова явно что-то произошло. Отогнав «десятку» за угол, надел черную вязаную шапочку-бомжовку, очки в толстой роговой оправе и промасленную спецовку, которая без дела валялась в багажнике. Для пущей достоверности даже мазнул лицо гарью с глушителя.
Вот-с… Образ слесаря с распространенной фамилией Замухрыгин готов. Сгорбился, захромал поближе к подъезду и аккуратно ввинтился в быстро образующуюся толпу зевак. Зеваки над чем-то весело хихикали.
Я бесцеремонно ткнул в бок самого веселого дедулю в шлепанцах на босу ногу:
- Слышь, отец! А чего случилось-то?
Дедуля радостно обернулся, чуть не выпав из своих шлепанцев:
- Да вот… Это… - он чуть не лопался от смеха. – Анекдот… Гы… Мужик на бабе помер, представляешь? Гы, гы…
- Да ты что?!
- Вот те и то! А ведь молодой ешшо… - в голосе дедули прозвучало явное пренебрежение к обсуждаемому предмету. – Тридцати пяти, небось, нету…
- Да, - согласился я. – Не та нынче пошла молодежь… На бабу влезть и то толком не умеют.
- Ну! – компетентно согласился дед. – Вот я, бывало…
Он принялся воскрешать свои юношеские переживания, но я прислушивался только к своим собственным. Мне стало гораздо легче. Убивать – занятие все-таки не из приятных. Можно быть равнодушным, забывая о самом факте произошедшего, но каждый труп тебя неминуемо догонит, настигнет неожиданно и внезапно, и ты проснешься в горячечном сне от его крика, его глаз - и все это страшно мертвое, вонючее, укоряющее…
Я не довел план до конца, но тем не менее он умер. И не совсем оттого, что лично я убил его, убило, скорее, провидение, беспощадно жестокая судьба…
- Гля, несут! – возбужденно тряхнул меня за рукав дед.
Действительно, выносили бездыханного Владимира Евгеньевича Соколова. Несмотря на плотную толпу сопровождающих, я сумел разглядеть, насколько причудливо сочетались на его лице такие противоположные чувства, как дикая боль и пароксизм страсти, экстаза, во время которого Соколов и умер.
А следом за носилками шла дрожащая Ленка в окружении невероятно сердобольных ментов. Труп засунули в «скорую», Ленку – в «уазик».
Так, так… Слесарю Замухрыгину, да и мне, кстати, тоже надо срочно сваливать. В кобуре уже висел гарантированный срок, а дома валялся и не один. Ее привезут в отделение, начнут крутить, она кольнется про мою роль в этой истории, один поверхностный обыск, и мне кранты.
Нужно срочно убирать все вооружение туда, где оно и лежало, благо заветный ключ под рукой. Я поехал домой, в спешке кинул в сумку свое добро, оставив лишь бронежилет. На всякий случай.
Опять гонка до девятиэтажного серого дома. Ключ, подвал, лопата, ящик и песок. И обратно. Только отдышавшись на дне своей холостяцкой берлоги, пока еще трезво оценил обстановку.
Все путем: Соколов удачно мертв, я тоже удачно не при делах, оружейный компромат в подвальном песке, Ленка в ментовке, словом – полный компресс!


Глава 12. Три визита


В дверь громко постучали. Еще раз окинул взглядом пыльные недра квартиры – косяков вроде нет. Нет косяков и нет сомнений: за мной пришли друганы в аккуратной мышиного цвета форме. И явно не для того, чтобы пожелать нержавеющего здоровья. Сейчас позвонить адвокату или потом? Ладно, трубку в сторону, потом. И только посмотрев в глазок, понял, что ошибся. Это был Рыжий. Сытый, веселый и довольный. Только открыл дверь, как он шумно ввалился, благоухая ароматами страшно дорогого парфюма.
- Т-ты д-даешь, Студент! – он всегда заикался, когда врал. – Так грамотно все сыграть, а? Уважаю… Никогда тебе этого не говорил, но сейчас скажу: уважаю!
- За что это?
- Откуда ты узнал, что у этого клоуна с сердцем нелады?
- Оттуда.
- М-да… Не поймешь тебя… Но все равно - молодец. Я так Гоше и скажу, мол, молодец Студент, и все тут!
Лечи, лечи… Знаю, зачем пришел – за баксами, теплой зеленью гревшей мой карман. И действительно, его харя приобретает озабоченно-деловое выражение:
- Слушай, у тебя деньги-то остались?
- Конечно, остались. Вернуть?
Рыжий делает на собой невероятное усилие и отвечает, нехотя и сквозь зубы:
- Нет. Не надо… Гоша велел: все, что останется, отдать тебе. Честно говоря, я был против, но Гоша… И все-таки ты мастер, Студент! Никогда тебе такое не говорил, но…
Опять погнал все сначала. Кое-как вытурил его за дверь, не став расстраивать Рыжего, кого я действительно жду. С трудом, но вытурился. И опять тягость ожидания - чемоданного, как на вокзале. Бесконечно курю и проигрываю сцену, как будут входить менты, чем будут грузить, что буду лепить в ответ…
И ждал, и был готов, и все равно звонок прозвучал неожиданно. И я так же снова ошибся. Вторым визитером была Ленка. Молча провел ее в комнату и налил полный стакан портвейна.
Она сглотнула вино в два приема, в два глотка по сто грамм. Чуть сморщилась, по-мужски шумно выдохнула и полезла за сигаретами.
Первые слова сквозь затяжку:
- Я им ничего не сказала… Ничего.
- Конкретней, мисс!
- Они спрашивали о тебе.
- Да ты что? И что же они спрашивали?
- Ну… Не знакома ли я с тобой, и все такое….
- И что ответила?
- Ответила, что знакомы, но весьма шапочно.
- А они?
- А что они? Составили протокол. Я подписала, и меня отпустили.
Добавил ей портвейна. После некоторых колебаний плеснул и себе. Выпили, вздохнули, закусили рукавом.
- Откуда такое благородство?
- А понравился ты мне…
- А ты мне – нет, - откровенно парировал я этот подкат. – Бери бабки и мотай отсюда.
Она жадно смотрела то на меня, то на початую бутылку:
- А можно я еще немножечко посижу?
И ведь какой бес дернул согласиться! Но в ином случае, наверное, не случилось бы того, что случилось потом. А в тот момент было просто лень препираться:
- Ладно. Сиди, пей, кури… А я пойду в душ. Но когда вернусь – ты уйдешь.
- Уйду, уйду. Не волнуйся!
Когда вышел из душа, портвейна уже было на донышке, а Ленка пьяно щурилась с дивана.
- Тут тебе звонили…
- Ты взяла трубку?
- Я сказала, что ты занят, что…
- Отвечай… - моя речь стала непроизвольно отрывистой, как будто выплевывал слова сгустками страшной догадки. – Отвечай! Кто? Мне! Звонил?
- Девушка. Картавит немножко.
Ленка захрипела – в это мгновение я взял ее за горло:
- Что она сказала? А ты ей? Отвечай, сука!
- Д-да… Н-нничего… Т-тебя… Спросила… И все…
Сейчас мне могла звонить только Катя. И как мне объяснять все это дерьмо? Как? Где найти такие слова, чтобы доказать, что я не предатель, что это пусть дикая, но случайность… Где?!
Я сразу возненавидел Ленку. Ух, мразь… Отпустил ее горло, она плюхнулась обратно на диван, перевела дыхание и немедленно ухватилась за сигарету.
- Хха... – хохотнула она. – Бонд. Джеймс Бонд...
- Чего, чего?
- Да ничего… Обмануть меня хотел? Бедную невинную девушку? Как же – «оттуда»… Я вашего брата насквозь вижу, «кру-ты-е». Небось под сто семнадцатую хотел Володечку подвести?
У меня чуть волк с плеча не упал. Просекла, зараза! И сейчас пойдет вполне деловой разговор на злободневную тему, какие романсы поют мои финансы… Ну что же… К такому повороту событий я готов.
- Сколько хочешь?
- Э, нет, милый. Мне уже не деньги нужны.
- А что тогда? Может, медаль тебе дать?
- Неа. Придумала кое-что получше. Ты мне отдашь себя самого.
Не верил своим ушам:
- Ну мать… Ты точно опухла!
- Да ты не выпендривайся…- Ленка совсем по-хозяйски развалилась в кресле и прошлась взглядом по пыльным углам. – А квартирка-то вполне… Ничего… Эх, заживу!
- Сильно не заживись…
- Угрожаешь?
- Предупреждаю…
- Ну и зря. На этот раз ты действительно сам попался, Джеймс Бонд, хе-хе…
В борзости ей не откажешь. Один мой знакомый крестил подобные ситуации так – «попадалово». И правда, «попадалово». Эта стерва права: действительно влип, попал, крепко-накрепко и всерьез. Поскольку менты уже провели четкую параллель между мной, Ленкой и незапланированной гибелью Соколова, я не мог ее и пальцем тронуть. Но как бы то ни было, идти на поводу у этой сучки не собирался:
- Значит так, коза щипаная. За деньгами тебе прямая дорога в город Обломинск, мы с тобой в принципе незнакомы и вообще… Двигай отсюда!
Как она оскалилась! Чуть сигаретный фильтр не перекусила. Но быстро опомнилась и злобно зашипела:
- Ты хорошо подумал?
- Я – да. А ты?
Она пьяно раздвинула ноги:
- За меня вот кто думает…
А вот дальше я поступил очень нетактично: ухватил ее за шкварник и банально так, по-семейному, поволок к дверям. Она пробовала заорать, но тут же заработала здоровенного леща. Выкинул ее за дверь, но еще долго не мог успокоиться, взять себя в руки.
Тут же позвонил Катерине. Она, только услышав мой голос, сразу бросила трубку. Где-то под желудком холодело: сбывались мои самые паршивые прогнозы. Но Катя сейчас на взводе, я тоже… Лучше переждать, пока этот огонь перегорит, превратится в пепел. Открыл новую бутылку портвейна и щедро угостил себя самого.
По пути к опьянению материл и Ленку, и себя. Нет, ну какая зараза! Подобрал, блин, на свою голову… И я дубина из дубин – надо было сразу выставить ее взашей, не сидел бы, не мучился. А что Катерина думает сейчас? Что я… Нет, лучше не продолжать - это ужасно.
Почти прикончил бутылку, когда в дверь опять постучали. Встал со стула – заметно шатнуло. Не слишком твердым шагом подошел к двери:
- Кто?
- Откройте, милиция!
Вот уж, действительно, Бог троицу любит. На сей раз в дверях оказались менты. Как и положено – с постановлением на обыск, понятыми, криками: «На пол! Руки за голову! Ноги шире! Еще шире!»
Для весомости аргумента один удар тяжелым армейским «берцем» в область детородных органов. Я оценил аргумент по достоинству, в прямом и всяком другом смысле: весомо. Очень весомо! Окажись удар чуть сильнее, о перспективе иметь детей можно было бы забыть навсегда.
Обыск, разумеется, не дал абсолютно никаких результатов, но наручники все же нацепили и повезли в отделение.
Я только посмотрел на офицера, который должен был меня оформлять, и сразу понял, что к чему. Это был тот самый мордатый капитан, который принимал меня в первый раз, в аккурат после хулиганских выходок относительно ныне покойного мистера Соколова.
Капитан, между прочим, был рад этому обстоятельству:
- Попался, гусь лапчатый! Теперь не отвертишься!
- Это почему?
- Потому что теперь ты действительно сядешь, а статья у тебя… Гы, гы… Очень даже невеселая…
- Да ну! Это какая же?
Он взял в руки смятый листок бумаги:
- Тут одна гражданочка только что заявление написала, что ты из чувства ревности попытался ее изнасиловать, а когда она тебе не дала, причинил ей телесные повреждения средней тяжести, убить угрожал…
- Ого! И к кому это я так круто приревновал?
- А знакомого своего, которому ты всякие пакости делал, помнишь?
- Не помню, командир. Память отшибло.
- Не помнишь? Ну, ну… Амнезия значит? Снимай трусы!
- Зачем?
- На экспертизу.
- Круто! А с нее трусы тоже сняли?
- Пошути у меня еще! Забыл, как тебя в прошлый раз по печени отоварил?
Такое хрен забудешь. Не вдаваясь в полемику, избавился от предметов нижнего белья и был помещен в камеру этого же отделения милиции.
Как это скучно - опять камера. Хорошо хоть, что не та самая, в которой уже был. Хоть какое-то разнообразие. Правда там уже сидело какое-то грязное мурло, которое вместо «здрасьте», мгновенно начало клянчить курево. Мурло было одарено сигаретой и категоричным требованием больше не доставать, в противном случае… В общем, оно, кажется, поняло.
В зарешеченном пыльном оконце вовсю веселилось полнолуние, а я никак не мог заснуть. И вовсе не из-за того, что лежал на голых, плохо оструганных досках. Уж слишком уверенно звучало это самое слово - «экспертиза», как будто капитан нисколько не сомневался в ее результате: хреновым для меня, твердогалочно-нерушимым – для него.
Мурло тем временем мирно посапывало, свернувшись калачиком в углу. Оно походило на большого подвального кота, которому, в принципе, плевать, где хавать свою законную миску похлебки. Иногда я даже чуть-чуть завидовал подобного рода субъектам: чем живут, как живут – непонятно, но ведь живут же! А я все чего-то ищу, мучаюсь, пробую, экспериментирую сам над собой… Зачем? Наверное, просто потому, что не могу иначе. Не могу. Да если честно – и не хочу. «Движение – все, цель – ничто», вот настоящая истина. Так пусть это движение будет хоть в чем-то необычным и прикольным, цель-то у всех одна – двухметровый спуск в сосновом ящике под смешной такой памятник с плохой фотографией.
В детективах всегда есть хорошие и плохие парни. Первые неминуемо побеждают, а вторым дают по ушам. А вот в моем личном детективе не было положительных героев – все подонки, ничуть не лучше меня самого. Но поскольку мною лелеялась мечта всем правдами и неправдами встать на сторону хороших парней, я был готов для начала стать супермерзавцем, обмануть, продать, купить всех и вся, и уже только потом уйти в какой-нибудь теплый темный угол, чтобы без помех зализывать раны.
Внезапно мурло громко захрапело, и я от души двинул его ногой по ребрам. Оно тут же заткнулось. Вот так бы просто все проблемы решались!


Глава 13. СИЗО. Гоша. Катя


На следующий день назначили следователя. Сухощавый блондинчик с бегающими вокруг да около глазками скороговоркой ознакомил меня с курьезным обвинением – изнасилование.
- Мощно! – по достоинству оценил я поворот чей-то буйной фантазии. – И кого я так?
- Гражданку Гаврилову, Елену Федоровну.
- Прикольно, начальник… Доказательства-то хоть есть?
- Может, и будут… - туманно отвечает следователь. – Ближе к вечеру результаты экспертизы покажут.
- Вы уж побыстрее, - душевно советую следаку. – Осталось всего два дня, а потом придется меня выпускать…
- Это мы еще посмотрим, выпускать или нет, - хладнокровно парирует следователь. – Ты иди, пока отдохни, а там видно будет.
Я только пожал плечами и зевнул. На что он надеялся? Экспертиза? Глупо. Свидетели? А откуда они возьмутся? Не баронесса, небось, заяву писала.
Но уже через три часа опять сдернули в кабинет следователя. Он показал какую-то бумагу с размашистым росчерком на полстраницы:
- Теперь я официально помещаю тебя под стражу. Прокурор санкцию дал.
Прокурор дал, прокурор взял. Прямо как бог!
- Что, повод появился?
- Появился, появился… Экспертиза дала положительный результат, а эксперт однозначно подтвердил: ты ее трахал.
- Дурак твой эксперт.
- Не груби! – устало огрызнулся следователь. - Дурак не дурак, но…
- Бабки гребет нормально, - закончил я сию глубоченную мысль.
Тот сразу заткнулся и принялся разглядывать меня. Изучать. Как музейный экспонат. Экспонат редкий, но иногда встречающийся.
- Знаешь, что я обычно говорю своим подопечным?
- Что?
- Что тюрьма их исправит. Но в твоем случае… Вряд ли. Ты там просто сдохнешь.
- Ну и слава Богу!
На том и расстались. Еще одна ночь бок о бок с вечно дрыхнущим мурлом, и утром меня уже грузили в «автозак» для исполнения прокурорской воли – помещения под стражу. Серьезную такую стражу.
Следственный изолятор – нечто совсем другое, нежели просто кутузка рядового отделения милиции. В СИЗО уже вовсю действуют свои законы, понятия, практически воровского уклада. Это своего рода буфер, транзит, на котором человек пробивается на прочность, эта самая проверка и определяет его дальнейшее положение в тюремной иерархии.
Пробивание началось с самого порога шестиместной камеры. Неслыханная роскошь – рядовая шпана обычно сидела в десятиместных номерах, доверху набитых полусотней потных отморозков. Примерно половина из них – случайные лохи, в основном по пьянке. Еще четверть – наркоманы и мелкотравчатое жулье, залетевшие сюда по собственной глупости. Но надо быть честным: сам попал к ним отнюдь не от переизбытка ума.
Еще толком не успел присмотреть место на нарах, как подвалил крепкий мужичок без майки, с куполами церквей во весь торс.
- За что сел?
- За дело.
- Тут все не бесплатно…– мужичок по-боксерски разминал плечи. - А дело-то, небось, по мохнатке было?
Население камеры оживилось в предвкушении халявного цирка. Я расслабился, опустил руки, правую ногу поставил чуть вперед.
- Ты что, не знаешь, как менты подставляют?
Мужичок приближался вихляющейся походкой:
- Знаю. А ты знаешь, что с такими козлами, как ты, у нас делают?
Все, он на расстоянии удара. За мгновение до атаки я поднял правое колено вперед и отправил стопу мужичку прямо в пах. А когда тот отчего-то тонко вскрикнул, я опустил правую ногу, развернул корпус и ребром подошвы левой ноги сделал очень сильное бо-бо ему прямо по склонившейся морде.
Мужичок осел, согнулся, усиленно хлюпая кровью. Камера возмущенно загудела, кто-то даже оторвал задницы с нар, но из самого темного угла рявкнул чей-то прокуренный голос:
- А ну сидеть всем!
Все послушно сели обратно. С нар лениво поднялся пожилой красномордый мужик с абсолютно седым ежиком волос. Осмотрел поле битвы, зевнул и ушел обратно в свой угол, как медведь в берлогу.
И уже оттуда:
- Свой это пацан… Нормальный. С Гошей Паритовым контачит.
Камера вмиг успокоилась, лишь ушибленный мужичок долго что-то бурчал этакое, невразумительно-недовольное. Похоже, седой ворюга и фамилия Паритов, здесь пользовались непререкаемым авторитетом.
Я без лишних эмоций уселся на нары. Сто семнадцатая традиционно не в почете, но чтобы так сразу, даже не тюрьме, не в колонии, а в СИЗО… Седой определенно действовал по приказу. Неужто Гоша что-то разыгрывает? Или это комбинация ментов?
Испытание временем - наиболее сильное испытание в тюрьме. Кажется, что все тебя забыли, даже «органы». Но это не так. Тюремная атмосфера обманчива, я знал об этом и повторял сам себе: «Следствие намеренно делает так, чтобы у меня сложилось впечатление, что я забыт всеми»
Действительно, меня редко вызывали на допрос к следователю. Казалось, оперативный процесс совершенно не нуждался в моем личном участии, а Ленку кто-то явно обрабатывал – уж больно быстро толстела папка уголовного дела.
Срок грозил нешуточный. Но я знал: дело до суда не вряд ли дойдет, развалится в определенный момент. Я особенно не грелся: тот объем информации, который у меня был, давно переработан, ничего нового нет - нужно ждать подвижек.
Но ждать милостей от природы я не привык, а потому изучал Уголовно-процессуальный кодекс. Прикола для сразу же написал жалобы прокурору, в управление юстиции, депутатам всех уровней, в Генпрокуратуру… Везде, короче. Системы нельзя бояться, ей нужно сопротивляться, именно такая борьба поддерживает, не дает опуститься душой и телом.
И вот он настал, этот долгожданный момент. Поздно ночью меня навестил Паритов. Дверь камеры распахнулась, медленно и тихо, как по волшебству, конвойный проводил нас в укромный уголок под лестницей и вежливо предупредил:
- У вас двадцать минут.
Гоша равнодушно кивнул:
- Как в камере? Никто не обижает?
- Да нет, все нормально.
- Смотрел я дело… Никак в толк не возьму, как ты с этой телкой просчитался-то? Такой опыт - и на тебе…
- Всяко бывает.
- М-да… Точно. Ну ничего. Возьмем классного адвоката, и все будет чики-буки. Правда, эти хмыри стоят денег… В том числе и работа над девочкой… Все придется отработать.
- Как?
- Есть одно дельце… На сто тыщ. Зеленых, разумеется.
Плевать! Хоть оранжевых. Мне нужно было выйти отсюда: за решками я бессилен.
- Хорошо. Но у меня есть три условия.
- Ишь ты! – изумляется Гоша. – Условия! И какие, позволь полюбопытствовать?
- Первое – полная свобода действий, в том числе и в подборе команды для исполнения, если таковая потребуется.
- Годится.
- Второе – четверть выбитых бабок лично мне. Как гонорар.
Вот тут он призадумался.
- Четверть… Двадцать пять тысяч… Но тогда полностью отвечаешь за операцию. Головой своей. Провалишь дело – убью.
- Отвечаю. И третье, самое главное условие: по окончании операции мне нужна свобода. От всех и всего. Абсолютная. Вы должны забыть, что я когда-то на кого-то вообще работал. Меня не будет.
Паритов плотно задумался, очевидно, взвешивая, что важнее: оставить меня на крючке или снять моими руками приличные бабки?
Перевесило второе:
- Ладно, будь по-твоему. Но получишь за исполнение только десять штук.
- Пятнадцать!
- По рукам.
Действительно ударив по рукам, разошлись по камерам. Он – в шикарную одиночку с телевизором и холодильником, я – в шестиместный особняк с плохо работающим сортиром. Табель о рангах – вещь незыблемая, а уж Гоша точно заслужил все свои привилегии. Мне было интересно: к чему конкретно были все эти прогоны, не скрою, я не очень-то поверил в легенду о выбивании «ста тыщ зеленых». Все это расценил как проверку, еще одну проверку.
Гоша не соврал. Адвокат разбомбил обвинение буквально за два часа, и меня тут же выпустили на свободу. Пока под подписку о невыезде. Все шмотки оставил сокамерникам: примета такая.
У ворот изолятора ждал джип. В джипе – Рыжий. Проехали несколько кварталов и остановились на обочине. Рыжий сунул пачку «Кэмела», зажигалку и незамедлительно стал вводить в курс дела:
- Раскрутили мы одних падл. Работали они так. В офис одного инвестиционного фонда приходил импозантный такой дядька из Кургана, представлялся начальником отдела сбыта ликеро-водочного завода…
Рыжий отчего-то горько вздохнул и продолжил:
- Так вот. Эти суки грузили так…
Я курил сигарету за сигаретой и мотал грустную финансовую историю на ус. Не буду дословно повторять все непечатные обороты Рыжего, попробую передать его рассказ более человеческим языком. Курганец лечил инвесторов байкой о том, что его заводу удалось заключить договор с одним «ОАО» на поставку по смехотворно низкой цене уникальной линии по розливу безалкогольных напитков. Линия должна была мгновенно окупиться, но вот беда: нужно срочно оплачивать заказ, а нечем. После артистических ахов-вздохов жулик уговаривал фонд проплатить счет заказа. Погашение долга обещалось начать прямо сейчас, сразу, молниеносной поставкой партии свиной тушенки, и разумеется, по дармовой цене. Инвесторы, понятное дело, менжевались, но жадность неминуемо брала свое. Остальное, как говорится, было делом техники. В Пермь доставили договоры между вышеупомянутым «ОАО», мясокомбинатом, ликеро-водочным заводом и неким предпринимателем, а также железнодорожную накладную на "свинину консервированную", которая была «уже отгружена».
Устоять перед столь убедительными материалами было сложно, инвестиционные придурки не устояли и перечислили очень даже кругленькую сумму на счет «ОАО» в провинциальном филиале столичного банка. О том, что все документы являлись фальшивыми, пермяки и не догадывались. Это выяснилось, гораздо позднее…
Дальше они занялись обналичкой переведенных денег. Пришлось изрядно потрудиться над оформлением поддельного письма от имени господина верховного инвестора, а также удостоверения и доверенности от внешнеэкономического объединения с оборонной аббревиатурой, которое якобы санкционировало дальнейшие действия предъявителей. Всю эту липу привезли в банк вместе с единственным подлинным документом - счетом на видеоаппаратуру из крупной свердловской конторы "Квадро".
Жулики надеялись незаметно отоварить деньги в этой фирме: на фоне солидных торговых оборотов вожделенная сумма, кочующая со счета на счет, не привлечет особого внимания. И надежды полностью оправдались: сумма ушла на счет "Квадро".
Команде курганца оставалось лишь получить импортные телевизоры, плейеры и прочую белиберду, что и было сделано. Разумеется, с использованием фиктивной доверенности. Аппаратуру перевезли в соседнюю область, где и продали, тем самым превратив абстрактную цифру во вполне конкретные купюры...
На этой ноте Рыжий закончил рассказ и опять горестно вздохнул.
- В чем дело? – спросил я его. – Чего вздыхаешь?
- Эх, Студент… Ты просто не в курсе… Мы и были этими самыми инвесторами…
Я не сумел сдержаться и заржал. Не засмеялся, а именно заржал. Это же надо, жулик жулика кинул!
- Так в чем проблема-то? Убейте курганца, и всех дел!
- Проблема такая: бабки надо вернуть - сумма приличная. На рублевый курс переведи, сколько выйдет?
Перевел. Выходило очень даже неплохо.
- Так-то. Замочить его всегда успеем, нам бы баксы свои выжать.
- А если в оборот взять?
- Брали. Не говорит ни хера, а только выпустили - сразу в «шестой» отдел плакаться побежал. Пришлось даже одного хорошего парня ментам отдать на посадку.
- А я-то что могу сделать?
- Обмани его, Студент. Надуй его, уж не знаю как, но заставь его отдать бабки.
Обмануть… Вообще-то интересная операция… Уж если такой мастер, как Гоша, не смог выпытать у курганца, где кубышка… И вообще. Сумма, действительно, не миллионная, но выбить ее – дело принципа. А то уважать перестанут, падлы. Понимаешь?
- Понимаю, - в основных принципах русского бизнеса я действительно, давно разобрался. - А может, у него денег-то и нет вовсе? Не он играл эту игру?
- Он, - убежденно отвечает Рыжий. – Наши пробили: он уже в Штаты визу оформляет, когти рвать готовится. Он таких как мы - с десяток кинул. Если опоздаем, плакали наши денежки!
- Не реви, - успокоил я его. – Успеем.
Но Рыжий все равно торопился, как голодный пожарник:
- Когда займешься? Дело, сам понимаешь, горящее.
- Завтра приедешь ко мне в час дня. Скажу, что потребуется.
- Лады! – Рыжий лихо утопил педаль газа в пол.
Джип с шиком доставил прямо к подъезду, в очередной раз дав прискамеечным бабушкам пищу для размышлений.
- Завтра? – переспросил Рыжий.
- В час, - подтвердил я. – Дня, разумеется.
Горячая ванна, около литра кофе, и я уже сидел за столом, вдохновенно кропая план очередной великой авантюры. План ваялся, но по чуть-чуть. Часам, наверное, к трем ночи слепил его полностью. И только тогда пошел спать.
Спал, как ни странно, без снов, спокойно и умиротворенно, как ребенок. А проснувшись, надрался кофе и еще раз перепроверил сценарий. Поправив кое-какие детали, понял: все готово и при правильной постановке обязательно сработает.
Рыжий появился ровно в час, задав короткий вопрос:
- Ну?
Молча провел его на балкон:
- Итак, потребуется солидная тачка, но не «Мерс» и не джип, желательно черного цвета. На тачке должны быть левые номера и правильное разрешение на синюю мигалку.
- Сделаем.
- Потом нужно снять приличную дачу в пригороде, без понтов, но чтобы все было цивильно. Дача должна быть оборудована чем-то вроде контрольно - пропускного пункта.
- Снимем.
- Еще мне потребуется четверо ребят. Крепких, но не слишком. И чтобы умели строгий костюм носить, с галстуком. Есть такие?
- Обижаешь! Конечно, есть. Что еще?
Я протянул ему список:
- Ну и тут всякие мелочи…
Рыжий пробежался глазами по списку:
- Ну это совсем не проблема… Отдохни после тюряги пару дней, потом позвоню – осмотришь реквизит.
Мы достаточно тепло попрощались. Настолько тепло, что, проводив Рыжего, я ощутил некое чувство ностальгии по безвозвратно канувшим в Лету временам. Пьяным, веселым и беспредельно-безголовым временам… Все изменилось. И я бы не сказал, что к худшему.
Эти два дня потратил на попытки объясниться с Катей. Именно попытки – лучшего по значению слова и не подобрать. Весь мой актерский дар ушел непонятно куда, пытался говорить с ней – она не хотела даже слушать.
- Нам нужно расстаться, - твердила она. – Ничего хорошего у нас больше не будет.
А я, по наивной дурости, тоже решил стать на принцип. Ну и ладно, дескать, начнем жизнь заново, в который раз, да и, в общем-то, не привыкать. И каким же было сюрпризом то, что я понял: привыкнуть жить без нее не удастся.
Первый день – еще туда-сюда. Но на второй стало самым натуральным образом ломать. Да, да! Именно ломать! Неожиданно понял, что не смогу жить без нее. Не видеть ее глаз, не обнимать, не целовать, не делиться с ней всякой своей ерундой… Не смогу.
Ей-богу, невыносимо… Хоть стреляйся. Пробовал заглушить тоску вином – бесполезно, никакой напиток не брал, даже крепленый. Все бесило – особенно днем, когда народ куда-то озабоченно спешит, а ты один-одинешенек праздно дышишь перегаром.
Ближе к ночи подался на проспект. Без цели, без дела, без маршрута – просто шел куда глаза глядят. Бездумно шлялся по лужам, предаваясь скучным измышлизмам на тему любви.
Первый вывод: сама по себе любовь - штука крайне приятная, но и столь же опасная. Большинство взращивает, культивирует это чувство искусственно. Они знакомятся со своими сужеными на работе, дискотеках, в институтах, провожают до дома, что-то хрипло бормочут родителям, постепенно начинают дарить цветы и лепетать невнятный хлам на тему: «Я это... Самое... Тово... А ты меня?»
Откуда этот отстой знаю? Да сам прошел через нечто подобное. И сам выбирал свою избранницу согласно общепринятым канонам: до сблева верная, до беспредела порядочная - что еще надо почти приличному человеку? Прошло всего полгода ахов-вздохов, и сделал очень ненужный и неосмотрительный поступок: на косвенное предложение прогуляться до загса имел неосторожность ответить согласием. Не надо было этого делать. Не на-до! Об этом первым меня известил задремавший на плече волк.
Он проснулся, злобно открыл свои огненно-красные глаза и взвыл, жадно требуя охоты, жертвы и терпкого вкуса крови. Настоящий волк, попадая в капкан, перегрызает зажатую капканом лапу, лишь бы только уйти на свободу. А мне оказалось нечего грызть, кроме как самого себя.
Еще один благоприобретенный постулат: любовь и потребность в таковой - разительно отличные друг от друга понятия. А когда начинаешь подменять одно другим, рождается третье чувство - жалость, на которой бессмысленно строить что-либо. Я мучил ее и мучился сам, пока истеричные прелести семейного счастья не достали вконец. Вот тогда разорвал все и сразу.
Досталось, конечно, по полной программе: «ах какой ты подлец, как ты посмел меня обмануть!» - это супруга, «чем моя дочь хуже других?» - это теща, «ты кретин, не въехавший в свое счастье!» - это как бы друзья и наподобие их.
Что сказать? Да, подлец. Дочь не хуже. Но такого счастья я не понимал и не принимал.
- Ведь живут же другие! - убежденно говорила она.
Сначала я пробовал что-то объяснять, но вскоре понял: бесполезно. Другие... Какие другие-то? Которые всю неделю ходят на работу, отбывая срок с восьми до пяти, а вечерами смотрят телевизор с закрытыми глазами? Это такие, что ли, «другие»? Нет уж! Мне такого не надо!
Однажды она позвонила и, как обычно, начав с сущего пустяка, постепенно завела до предела. Психанув, послал ее к черту. Она долго молчала, лишь потом вымолвила в ответ:
- Ты - дьявол... Сущий дьявол! Чтоб ты сдох!
- Спасибо, любимая! От всего сердца спасибо! Постараюсь, правда-правда. И чтобы как можно побыстрее…
И положил трубку. Как все запущено-то, а? Это вам не хухры-мухры. Это уже клиника. Психиатрическая. Стационар. Причем - всерьез и надолго. Все было бы действительно смешно, если бы не настолько грустно.
М-да... Что я для Кати? Игрушка... Прикольная такая. Шевелится, бормочет чего-то там такое смешное. Очередной обожатель, спелым плодом свалившийся к ее ногам, таким прелестным и таким безумно красивым ногам...
Красота, действительно страшная сила. Обладатель этого дара настолько привыкает к нему, что вырабатывается привычка играть без шлема, обращаясь со своей удивительной наградой как солдат-первогодок на стрельбище с автоматом – легко и бездумно, направляя оружие куда попало. Но еще страшнее любовь к обладателю сего дара. Помнится, Катя рассказывала, как совершенно незнакомый человек подарил ей восхитительно чудную игрушку.
Киса. Мягкая плюшевая киса, нажав на животик которой, можно было услышать веселую мелодию одной знакомой песенки…
История этой игрушки вкратце такова: Катя стояла на автовокзале, дожидаясь автобуса, к ней подошел прилично одетый мужчина лет сорока, с ходу предложив выйти за него замуж.
Что она должна была ответить? Наверное, так: «Вы с ума сошли?» Как бы то ни было, мужик мигом испарился. А когда она уже сидела в кресле «Икаруса», за окном скрипнули тормоза «Паджеры». Из джипа вышел этот самый мужчина, неся в руках большой сверток. Зашел в автобус, отыскал взглядом Катю и молча положил этот сверток на колени. Тут же повернулся и ушел...
Она со смехом рассказывала, как в глазах этого мужчины стояли слезы... Я понимающе хохотнул вместе с ней, не сумев сдержать скрипа отчего-то сжавшихся челюстей. Для другой девочки эта игрушка была бы счастливым и незабываемым подарком, но в ее случае...
Закономерность. И не более того. Господи! Как это больно… Осознать и принять эту самую закономерность... Не то! Иллюзии, которые я себе внушил, даже близко не валялись с реальностью.
Она слишком зациклена на своей исключительной красоте: признания мальчиков, юношей и взрослых дядь неимоверно вскружили ей голову, и она восприняла меня за нечто среднее, похотливо увлеченное ее бюстом и великолепием ног. Грустно, более чем грустно.
Тоска... Подступила, навалилась - не выгонишь, не сотрешь, ничем не возьмешь: ни широченным купеческим разгуляем, ни вдохновенным блядством с безымянной потрепанной красоткой, ничем! И то и другое дают только одно - похмелье, физическое ли, душевное, неважно.
Любовь... Со стыдом вспоминаю рожи совсем еще недавних корешей, как они огульно и легко распинали ее: «Лубовь? Кака така лубовь-морковь? В койку, вот те и вся лубовь! Ха-хах-ха....»
Любовь... И все-таки есть ли, существует ли она на свете? На себя я давным-давно взгромоздил твердокаменный крест, окончательно решив, что мне этого не дано свыше. Бывают же люди без слуха и голоса, так и мне не дано чувствовать это.
Но... Может, ошибаюсь? Как сладко это сомнение! Ведь столько слов, бумаги и нервов извело человечество на эту тему, умудрившись сделать ее практически вечной. И что, выходит, все зря?! Не может быть!
Когда думал о ней, мне становилось тепло и спокойно. Тепло от одной мысли, что такое чудо просто есть, существует на свете. А спокойно от того, что нашел силы и смелость не растревожить ее жизнь своим скандальным присутствием.
Вот дьявол... И так всегда. Так стараешься сохранить, уберечь тоненькую ниточку отношений, пусть даже чуть наметившуюся... Для чего, зачем? Наверное, чтобы просто сохранить. И боишься, и трусишь любого шага к укреплению той ниточки. Только бы не спугнуть, не разорвать эту тонкую струнку.... И молишься на нее, гоняешь что-то свое в закипающей от переполнения чувств голове...
Как больно и странно... Вот налетит этакий ясный сокол на белом "Мерседесе" с фигурой слегка ожиревшего борца и прессом баксов в кармане, и поминай как звали красавицу… Можно, конечно, тряхнуть заначкой, вспомнить слова о «чисто конкретном посиделове» в раскрутющем кабаке, но... Мне такое надо?
Это - увы! А может, к счастью? Но не любовь.
Это магазин, касса, заслуженно отбитый чек и равнодушно-тупой взгляд продавца:
- Что-то еще брать будете?
Брать... Ну до чего мерзкое и поганое слово! «Брать любовь...» И почем, интересно? Сто баксов, тысяча, миллион? Даже представил эту сценку, как я торгуюсь и вздрогнул...
«Что вы, это дорого! - как бы даже возмущаюсь я. - За такой товар мне, как постоянному покупателю полагается скидка!". Продавец как бы думает, мнется и в итоге соглашается: «Нет проблем! Сегодня скидка - пять процентов!»
Тьфу, какая чепуха сегодня в голову лезет... Забудем! Забудем, что я только что сказал! Она не такая. Просто не может быть такой. Не может - и все тут.
Не помню на каком километре, но до меня стало постепенно доходить, почему бессонным медведем шатался по ночному холоду, жадно дыша промозглой сыростью улиц - я действительно сравнивал и теперь окончательно понял, что никакая бредовая фантазия никогда не сможет сравниться с реальным запахом увядающих листьев, нудным стукотком дождя в стекла погасших витрин.
Ночь медленно начинала светлеть, прорастая характерными приметами нового дня: повеяло сырой предутренней прохладой, зашмыгали под ногами притихшие после ночного ора взъерошенные коты, беспорядочно одиноко, но уже уверенно зажигались окна многоэтажных муравейников, а я все еще мерил нервными шагами насквозь промокший асфальт, куря сигарету за сигаретой и немилосердно вгрызаясь в потаенные уголки собственной темной души.
Я ведь ей чем-то понравился, я видел, я читал это в сказочной синеве чудесных глаз и лукавом изгибе губ, не первый день, слава Богу, на свете живу. Мне нужно было так мало для того, чтобы прожить следующий день - всего-навсего несколько ее слов: «Ты хороший, ты правда хороший. Ты самый-самый замечательный, я люблю тебя!»
Клянусь - свернул бы горы и оправдал все и вся ради таких простых и искренних слов, ибо они и давали смысл и жажду жизни... Так почему бы их не сказать? Почему?
Я внезапно остановился, стремительно ослепнув влажным туманом слез... Боже, как давно не плакал, как давно! Не в силах сдержаться, уткнулся лицом в прутья забора и глухо зарыдал...
В сознание проник тонкий детский голосок:
- Мама, смотри! Дядя плачет. Почему он плачет?
Я повернулся на голос и сквозь пелену слез увидел Бог знает откуда взявшихся в такую рань молодую женщину с дочкой. Мы встретились глазами, она окунулась взглядом в мою пустоту и бессилие и все поняла.
- Пойдем, доча... Дяде больно...
Они уходили, крепко взявшись за руки, я смотрел им вслед, из глаз по-прежнему текли слезы, и я не сдерживал их... Зачем? Мне действительно больно. Правда...


Глава 14. «Генерал»


Не знаю, как бы прожил третий день, если бы не позвонил Рыжий.
- У нас все готово, подъезжай в офис.
Хоть какой-то способ отвлечься от самого себя.
- Скоро подъеду, - сипло пообещал я.
- Ты что, - забеспокоился Рыжий. – Заболел?
- Так, простыл немного… Ерунда…
- Аспирина выпей! – Рыжий был чудо как заботлив: что значат денежки-то!
- Выпью. Ждите, скоро буду.
В офисе кроме Рыжего и потрясающе длинноногой секретарши, меня ждали четверо здоровенных каннибалов с бычьими шеями.
При виде меня они дружно поднялись с кожаного дивана.
- Ну как? – гордо поинтересовался Рыжий. – Куем кадры?
Я медленно прошелся вдоль каннибальского строя. Они профессионально холодно смотрели сквозь меня. Одному слегка поправил галстук и отметил качество товара:
- Неплохо… Смотрится.
Рыжий вывалил на журнальный столик три стопки фотографий.
- Коттеджи нашли. Целых три: этот, этот и этот. Выбирай!
Покопавшись в фотках, я выбрал самый удачный вариант. Рыжий тут же отзвонился, застолбил аренду коттеджа. Дальше вывалились ксивы. Целый набор всевозможных удостоверений, разрешений и прочих грозных бумажек. Я внимательно проработал каждую – подделки выглядели безупречно.
Но Рыжий все равно волновался:
- Ну как? Годится?
- Все путем. Где актер?
- Тут рядом, пивком поправляется.
- Веди меня к нему.
Да, в этой операции должен был участвовать профессиональный актер, которому любой образ по зубам. В соседней комнате грустно надирался пивом пожилой субъект с похмельными мешками вместо глаз.
Я было поморщился, но Рыжий убеждающе заговорил:
- Ты не смотри, что он этак… С утра. Андрей Андреич свое дело знает.
Актер громко икнул и протянул узкую тонкую ладонь:
- Андрей Андреич.
Очень осторожно пожал его лапку. Рыжий сдержанно хихикнул. Я тоже улыбнулся:
- Андрей Андреевич, вы хоть понимаете, что вы не в бирюльки собрались играть? Наша контора покруче будет, чем МХАТ, так что провал бенефиса исключен.
Тот хладнокровно сделал солидный глоток прямо из горлышка:
- Все прекрасно понимаю… Вы есть отпетое жулье, а я - законченный алкаш. Вам нужен мой талант, и я его с удовольствием или без… Продам. Это работа, и более – ничего.
- Вот и отлично. Тем более что роль будет вполне классической, что-то вроде свадебного генерала, правда, в погонах ФСБ.
- Что должен играть конкретно?
Я вынул из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и протянул актеру:
- Вот ваш текст.
Тот быстро пробежался глазами:
- Тэк-с… Ага! М-мм…
- Что, есть вопросы?
- Нет… Могу забрать эту бумагу?
- Да. Но потом не забудьте ее уничтожить.
- Конспирация! Понимаю… - Андрей Андреич заулыбался. – Сожгу, причем всенепременнейше в пепельнице. А пепел смою в унитаз… В какой срок требуется освоить роль?
- К послезавтра. Хватит времени?
- И даже останется.
Пожал его вялую лапку и проследил взглядом, как он уходит, икая и покачиваясь. А вот нам с Рыжим раскачиваться было некогда.
Мы осмотрели коттедж, всласть потренировали быков на предмет исполнения сцены, потом навестили магазин военторга, где приобрели забавный костюмчик как раз под рост актера.
Рыжий от моего плана был в полном восторге. Не скрою, этот восторг меня даже забавлял. Всегда приятно быть профессионалом.
Спустя сутки мы были готовы. Цель – курганец, который был взят ранним утром. Мы долго паслись возле его дома и допаслись-таки: цель вышла и, безмятежно зевая, направилась к автостоянке.
«Ауди» по команде рванула вперед и лихо затормозила справа от остолбеневшего курганца. Я солидно вышел из машины, а со мной один из быков.
- Гражданин Снегирев?
В его глазах мелькнул страх. Я прекрасно знал корни этого страха: все нормальные люди жутко боятся официального обращения – «гражданин». А еще больше пугаются красных корочек. Особенно, если герб на ксиве окажется покрупнее, позолотистее.
- Так точно, Снегирев.
Сунул ему под нос «фээсбешное» удостоверение. Он едва успел разглядеть печать, ксива тут же захлопнулась:
- Я подполковник федеральной службы безопасности. Моя фамилия Григорьев. И вам, гражданин Снегирев, придется проехать с нами.
Он сразу выдал на-гора типично глупый вопрос:
- Зачем?
По моему знаку, один из быков быстро обшарил курганца, обнаружив бумажник с документами.
- А то вы не знаете, гражданин Снегирев… - многозначительно намекнул я на бог знает какие неприятности.
Тот сразу переменился в лице и затух.
- В машину его!
Бык ухватил курганца за шиворот и аккуратно запихал на заднее сиденье «Ауди». Его понемногу начала бить мелкая дрожь. Я сел на переднее сиденье, машина плавно тронулась с места.
В дороге все молчали. Господин Снегирев интенсивно грелся. Температура в его мозгах уже стала достигать крайней точки кипения, причем именно в тот момент, когда экипаж свернул на выход из города.
Я повернулся к нему:
- Гражданин Снегирев! Вы приглашены в загородную резиденцию ФСБ для разрешения некоторых деликатных аспектов вашей деятельности. По окончании данной оперативной встречи вы подпишете документ о неразглашении содержания беседы, и вас отвезут домой. Все понятно?
Курганец кивнул, а я отвернулся, скрывая улыбку. Так и должно все выглядеть: туманно, загадочно и все абсолютно секретно. Клиенту не нужно терзаться всевозможные сомнениями, почему, дескать, мы едем не в управление, а куда-то за город... Стоит каждый шаг подзащитному толково объяснять, и тогда у него не возникнет никаких сомнений.
«Ауди» свернула на проселочную дорогу. Еще несколько километров, и мы подъехали к «резиденции». Ворота предупредительно распахнулись, колеса прошелестели по гравию ухоженной дороги, машина аккуратно припарковалась напротив входа.
Мы вытащили бледного Снегирева из машины и провели в дом. Нужно было подняться на второй этаж, он чуть не упал с лестницы, благо позади оказались заботливые быки. В уютной мансарде курганца ждал суровый сюрприз - самый натуральный генерал ФСБ, при мундире, погонах, орденах и прочей мишуре.
«Генерал» орлиным взором окинул курганца:
- Итак, гражданин Снегирев, мы пригласили вас для беседы, которая должна дать определенные плоды, причем в обязательном порядке.
- Какие еще плоды? Пригласили… Сунули в тачку, как котенка в мешок!
- Уж извините… Кости, ребра целы?
- Да.
- Тогда вам нет смысла на нас обижаться.
- Да ладно, какие дела… - смягчился Снегирев.
- Вот и я так же думаю… Прошу! - «генерал» радушным жестом пригласил подзащитного присесть.
Курганец плюхнулся в кресло. «Генерал» устало устроился напротив.
- Ну-с, голубчик… - начал «фээсбэшный чин». – Чайку, быть может?
- Нет, - наотрез отказался курганец. – Лучше сразу к делу.
- Зря, - Андрей Андреич удрученно вздохнул. – Этот благородный напиток весьма освежает мысли… И память…
- Память?
- Да, уважаемый, именно память!
- В смысле?
- В смысле ста тысяч долларов США, которые вы прикарманили из одного инвестиционного фонда… Припоминаете, какого?
Снегирев мгновенно собрался, превратившись в задиристого такого, бойкого петушка:
- Какого черта? Меня уже допрашивали по этим окаянным тысячам! Нет никаких доказательств! Нет, не было и не будет!
- Вы не в ментовке, гражданин Снегирев! – осадил курганца «генерал». – Вы в разведке! Мы не будем искать явную доказательную базу на все ваши проделки. Просто знаем, что это ваших рук дело. Все знаем: и мы, и вы.
- Ничего я не знаю… - упрямится курганец.
«Генерал» начинает твердеть голосом, повышая общий тон полудружеских увещеваний:
- Вы что, действительно думаете, что мы пригласили вас для того, чтобы добиться каких-то вшивых показаний?
Курганец молчит.
- Нет! – вдохновенно продолжает врать «генерал». – Мы хотим предложить… - Пауза. Почти по Станиславскому. - Сотрудничество!
Курганец изумленно открыл рот:
- Чего-чего предложить?!
- Да-с! Именно так! Сотрудничество с разведкой! Своеобразное отпущение грехов, и… Кстати! Индульгенция на все грядущие паскудства.
Снегирев понемногу начинает сходить с ума от счастья:
- То есть мне можно будет делать все? И ничего за это не будет?
- Нельзя только убивать, - строго предупреждает Андрей Андреич. - Остальное – пожалуйста!
Курганец поначалу молчит, потом лезет в карман, я показательно напрягаюсь, но он обезоруживает наивно-глупой улыбкой:
- А курить можно?
«Генерал» снисходительно кивает.
Снегирев долго курит и думает. Думает и курит. И вот уже приходит в себя, сейчас пойдут вопросы… Осмысленные и конкретно по делу.
- А вам-то с меня какой прок?
Все. Пошел процесс: клюет рыбка, маленькая, большая и просто здоровенная!
«Генерал»:
- Прок будет такой. Первое: работаете под нашим контролем, то есть ставите в известность о всех готовящихся махинациях, а мы будем проводить экспертную оценку мероприятий. Второе: десять процентов полученной прибыли перечисляете на тот счет, который мы укажем. Возражения есть?
По глазам подзащитного уже ясно, что согласен.
«Генерал» глубокомысленно кивнул и продолжил:
- И третье. Потребуется вступительный взнос.
- Сколько?
- Сто тысяч.
- Сколько?!
- И не рублей, долларов.
Снегирев окончательно потерял дар речи. А он как думал! Не в шарашкину контору попал, в безопасность. Федеральную. А за такую дружбу и ста тысяч баксов маловато будет.
- Мне можно подумать? – он пытался взять тайм-аут.
- Нельзя. Отвечайте сразу: «да» или «нет».
- Вот так сразу? - пугается Снегирев.
- Именно сразу. Сейчас. Немедленно! – в голосе Андрея Андреевича зазвучал несгибаемый металл.
- Да! – сдается курганец. – Согласен…
- Разногласий по пунктам соглашения нет?
- Нету…
- Отлично, - похвалил «генерал». – Вы сделали правильный выбор, иначе…
- Что иначе? – насторожился курганец.
- Иначе у нас есть право решения нештатных ситуаций совершенно неординарными методами… - опять пауза и уже понижая голос: - Вплоть до физического устранения.
Снегирев вздрогнул. Не виню его за страх, но этакая наивность… Он что, действительно думал, что настоящие чекисты имеют добела отмытые руки? Дурачок…
- Подполковник! – это уже ко мне. – Дайте гражданину Снегиреву наш документ.
Подаю бланк агентурного соглашения. Уникальная, между прочим, вещь! Сам сочинял. Навтыкал туда всяческих казенных выражений типа: «разглашение, или даже косвенное упоминание…», «государственная тайна…» и, разумеется, - «карается». Крайне жестоко карается.
Снегирев подписал соглашение, даже не читая. Да, впрочем, если бы и почитал, толку-то? У него не было выбора, и он знал это. И я знал. В случае неудачи – Рыжий бы грохнул его не раздумывая. Таков был приказ Паритова.
«Генерал» забрал подписанную бумагу, взамен протянул визитную карточку:
- Завтра свяжетесь с нами. Обсудим детали сотрудничества.
- Понял.
- И еще. Отныне при любых, вы слышите? При любых неприятностях, казусах и случайностях вы должны звонить по этому номеру. Не в ментовку, не в «скорую», не пожарным, а только по этому номеру, понятно?
- Понятно…
Про бабки – ни звука. И это правильно. Первое правило охотника: не следует проявлять перед дичью свое хищное желание ее завалить – тогда точно завалишь.
По общему настроению Снегирев понял: пора сворачиваться.
- Э-ээ… Может, я это… Того… Пойду, а?
Андрей Андреевич величественно взмахнул рукой:
- Вас отвезут.
Снегирева увезли на той же «Ауди», а мы с «генералом» вышли на балкончик мансарды. Закурили.
- А вы молодец, Андрей Андреич! Так четко просечь фактуру роли, безукоризненно вжиться в образ…
«Генерал» морщится, пыхает дымом:
- Бросьте, молодой человек! Третьеразрядная пьеска без пива и антракта и более ничего! Ничего особенного…
- Да нет же! Все было сделано классно!
Андреич коротко сплевывает:
- Знаете что, товарищ дорогой… Вы никогда не задумывались о том, что за все ваши пакостные подвиги придется рано или поздно отвечать?
- Да? И где?
- Да хотя бы на том свете!
- На том свете, «святой отец», я уже был. Еще в Афгане. Смею заверить: там жутко скучно, ни вина, ни девочек…
- М-да… Понятно… - мычит Андрей Андреевич. – Вот, стало быть, в чем смысл вашей жизни…
- А вы сомневались?
- Немного… Вы так похожи на обычного человека, без этих бычьих пальцовок...
- Обычного? Ошибаетесь, любезный! Это все маскировка, камуфляж: никогда не работал на государство и никогда не буду работать. Живу так, как того желает мое сердце.
- И чего оно желает?
- Свободы, Андрей Андреевич. А чтобы быть свободным, надо всего-навсего этого захотеть и будут все слагаемые ее: деньги, власть, неуязвимость, неуловимость…
Андрей Андреевич сделал последнюю глубокую затяжку и закинул окурок далеко вниз, на клумбу:
- Если хотите… - повторил он и тут же резко ответил: - Да нет, пожалуй, не хочу.
- Ваши проблемы.
- Мои-то что… А вот по вам давно клиника плачет…
- Знаю даже, какая, - оборвал я его проповедь. – Вам пора, спасибо за службу, и… До свидания!
- До свидания… - пробормотал Андрей Андреевич, дал задний ход в глубь мансарды, где его подхватил один из быков.
Я закурил новую сигарету, наблюдая с балкона за удаляющейся «Волгой» с актером на борту.
Вот так, между прочим, всегда. И с чего, спрашивается, они взяли, эти серые мыши, что могут, судить меня, клеить ценники, ярлыки и все такое прочее? С чего? Да и вообще… Как могут мыши судить кошку за то, что она их жрет? Это просто голод Зверя, моего выколотого волка…


Глава 15. «Вилка» для кроликов


Отдаст иль не отдаст? Вот в чем вопрос… В смысле Снегирев, безусловно - бабки. Легенда преподносилась уж слишком фантастическая, чтобы нормальный, в здравом рассудке и уме человек в нее сразу поверил. Ничего страшного. Твердокаменно обосновать любую ерунду – как раз по моей части. И это, наверное, настоящий смак в такой работе. Засунуть подзащитному паяльник в задницу – проще простого, а вот сделать так, чтобы он сам, бабки приволок, да еще и униженно благодарил за оказанную милость… Это, действительно, героическая задача!
Я решил эту задачу классическим, но все еще исправно работающим методом: так называемой «вилкой». Это когда подлая «мафия» нападает на беднягу клиента, но потом она же, то есть я хотел сказать: «ФСБ»… Хе-хе… Его же и отбивает.
Итак, нападение. Оно было организовано сразу же по прибытии гражданина подзащитного на место работы, едва он успел сесть в роскошное кожаное кресло.
Трое шустрых хлопцев с серенькими, не запоминающимися лицами в одинаковых черных куртках лихо вырубили охранника, оборвали телефонные провода и уложили на пол персонал снегиревского офиса.
Двое остались держать публику под стволами, а третий отправился исповедовать курганца. Тот со страху забился в узкую щель между шкафом и стеной, надеясь таким образом спасти свою особо ценную шкуру.
Парнишка без лишних церемоний ознакомил висок подзащитного со стволом «АКСУ»:
- Колись, сука!
- Как это?
- Конкретно! Где бабки?
Снегирев дрожащей рукой протянул ключ от сейфа. Но пацанчик был вполне опытный и ученый:
- Нее… Сам открывай!
Сейф открылся со второй попытки, обнажив внутренности, доверху набитые кипами бумаг.
Пацанчик долго смотрел сначала в сейф, потом на курганца:
- А где бабки?
- А нету, - ответствовал тот.
Бандит без размаха, коротко врезал ему ногой в живот. Курганец упал, загнулся, захрипел.
- Запомни, сука! – шипел парень в лицо подзащитному. – Времени у тебя мало осталось… Собирай бабки и сдавайся Гоше по-хорошему… А не то…
В кабинет заглянул один из соратников пацана:
- Колян, уходим!
Он медленно спрятал автомат под куртку. Курганец все еще корчился на полу.
- Мы уходим, - Колян что-то выколупывал из кармана. – Но обязательно вернемся, запомни это!
Он что-то бросил под Снегирева и быстро вышел из кабинета. Это «что-то» громко хлопнуло. Курганец рассмотрел то, что подкатилось ему под живот, похолодел и позорно, тонко-кастрированно завизжал…
Визжал, наверное, минуты три. А может, четыре. Или пять. И только потом прекратил это дурацкое занятие и более внимательно осмотрел предмет, лежащий в опасной близости от его желудка, почек и печени.
Это была граната. Наступательная. У которой взорвался запал, но отчего-то не подорвался основной заряд. Учебная, потому что. А сколько нервов было изорвано в клочья… Ужас.
Вполне представляю его состояние. Но если честно – сам бы купился на таком фокусе. Купился, однозначно. Только на сей раз не я, а Снегирев валялся под столом, жадно глотая воздух пересохшей глоткой, гадая, повезло ему или нет… Это дало минут десять форы пацанам для ухода – тоже надо учесть.
Еще минут пятнадцать-двадцать ушли на ахи-вздохи и развязывание персонала. А освобожденная публика, небось еще четверть часа уговаривал Снегирева накапать в милицию…
В общем, пацаны вполне успели доехать до дачи, доложиться о проделанной работе, перекурить и устроиться отдохнуть во дворе. И только тогда зазвонил телефон.
Это был Снегирев, нервно орущий прямо в ухо:
- Товарищ подполковник!
Ишь ты, как запел… А гусь свинье, между прочим, не товарищ! Но так я только подумал… Отвечал же совсем по другому:
- А-аа, гражданин Снегирев! Что там у вас?
- Обижают! Пацаны паритовские наехали, дескать, гони бабки и все тут!
- А вы что, им должны?
- Да ни в жисть!
Отпираться? Знакомо. Глянул на пацанов: они как раз в этот момент не на жизнь, а на смерть сражались во дворе в нарды.
- Ясно. Вы откуда звоните?
- Из дома.
- Почему из дома?
- Мне страшно!
- Ясно. Ни в коем случае никуда не выходите, а мы немедленно выставим пост наружного наблюдения и приступим к розыску этих самых «пацанов».
- Спасибо!
Да всегда пожалуйста. И все-таки разводить этаких кроликов, как курганец, это в кайф! В подобных операциях я всегда испытывал потрясающий подъем адреналина, как при прыжке с парашютом, но не в тот момент, когда основной купол уже раскрылся и ты, как елочная игрушка, висишь над землей, а именно тогда, когда находишься в свободном падении, а небо, облака, воздух, стремительно пролетают мимо, сливаясь в одно серое, влажное, упругое неразборчивое нечто…
Засек время, отпустив себе три часа на поиск «пацанов». Во время напряженного «поиска» проделал массу дел: чудно вздремнул, перекусил, поплавал в бассейне и только тогда позвонил подзащитному:
- Товарищ Снегирев?
- Да, это я. А вы…
- Да, тот самый.
- Ясно. Что мне делать?
- Ваша проблема решена. Сейчас за вами заедем.
Он жутко обрадовался:
- Как? Уже?
- Наша контора слово держит.
- Жду!
Впереди была финальная сцена. И как бы ее обозвать? М-мм… Наверное, так: «Кровь в карьере». Точно!
С трудом оторвал от игры не на шутку увлекшихся пацанов:
- Эй! Хорош фишки мутить! Все по машинам: клиент ждет!
Народ засуетился, нарды долой. Трое в куртках и двое в «тройках» сели в «Волгу», а я с двумя парнями в строгих костюмах - в «Ауди». «Волга» поехала прямиком на место финальной сцены, а я к господину - пардон, товарищу - Снегиреву. Домой.
Он, видимо, дежурил возле окна, потому что выскочил из подъезда раньше, чем я успел открыть дверцу автомобиля. Он открыл ее сам, мигом пролез внутрь. И сразу напористо:
- Здрасьте! Неужели нашли?
- Нашли.
- Здорово! Вот это оперативность! Впечатляет…
Еще бы! На это и рассчитано.
- И что теперь?
- А теперь вы их должны опознать.
- Уж я–то опознаю…
- Надеюсь, - я легонько толкнул водилу в плечо. – Поехали!
Мы немного помотались по городу, проехали городские окраины, цыганский поселок, состоящий из кривобоких домишек и полуразрушенных заборов, облепленных грязной ребятней.
- А куда это мы едем? – Снегирев наконец набрался смелости спросить.
- В карьер.
- В какой еще карьер?
- В нормальный такой, где щебенку добывают.
От такой информации Снегирев начал стремительно бледнеть:
- Зачем в карьер? Не надо!
Но я был жесток:
- Надо, гражданин Снегирев… Надо!
Он сразу заткнулся. Далее дорога шла густым перелеском, круто в гору. Даже трехлитровый движок «Ауди» вытягивал подъем только на второй скорости. Еще немного, еще чуть-чуть …
Хоп! Мы выбрались на вершину, перелесок расступился, открыв вид ровной площадки, сплошь усыпанной гравием. На площадке уже стояла «Волга». Мы вышли наружу и осмотрелись.
Зрелище было еще то… Прямо под нами отвесным обрывом начинался огромный затопленный карьер. До воды было примерно метров пятьдесят, а под водой, по слухам, все сто.
Снегирева заметно трясло: каменные джунгли производили мрачно-величественное впечатление. Эта площадка была самой высокой точкой, отсюда был виден не один, а добрый десяток затопленных или все еще работающих огромных индустриальных ям…
- А где… - начал было Снегирев.
Где эти проклятые расхитители капиталистической собственности? Молча подвел его к краю обрыва и показал вниз. Снегирев пошатнулся, я крепко ухватил его за одежду. Все трое болтались прямо под нами, намертво привязанные под мышками кольцом альпинистского каната. Морды пацанов были разбиты в жуткую кровавую кашу.
- Ну что? – равнодушно спросил я. - Они?
- Они самые… - отчего-то шепотом ответил курганец.
Я громко окликнул висящих внизу пацанов:
- Эй, ребята, слышите? Он вас опознал!
Ребята подняли головы вверх, увидели рожу курганца и хрипло, в унисон зарычали что-то такое нехорошее и матерное.
Снегирев отпрянул назад, послав мне испуганный взгляд. В ответ я постарался его успокоить:
- Не бойтесь…э-эээ…товарищ Снегирев. Открою маленькую тайну: дерьмо, которым они вас попытались нагрузить, было последним в этой жизни…
Тот не понял:
- Как это?
- Да очень просто!
Я протянул руку назад, один из парней вложил мне в ладонь приличных размеров тесак, которым я с одного удара перерубил все три каната, удерживающие пацанов на скале.
Снизу раздались дикие крики, глухой удар о камни… Снегирев нервно хрустнул пальцами и сглотнул слюну, не веря в происходящее:
- Скажите…
- Что?
- Они… Мертвы?
- Мертвее не бывает.
Снегирев опять взволнованно дернул кадыком. Пора его убирать отсюда.
- Садитесь в машину, вас отвезут домой.
- А вы?
- Останусь. Сами понимаете, тут нужно все убрать, подчистить…
- Понимаю…
Он медленно направился к машине вялой, ватной походкой. Сел в салон, хлопнул дверцей, но тут же снова ее открыл:
- Один вопрос…
Я подошел поближе:
- Что такое?
- Да нет, ничего… Просто хотел сказать… Спасибо вам!
Похоже, бедняга был всерьез тронут моей заботой.
- Да на здоровье! Но одного «спасибо» маловато будет…
В финансовых вопросах он действительно соображал быстро:
- Завтра я привезу деньги.
- Хорошо. Утром вам позвонят, скажут куда привезти, - я сам с силой захлопнул дверцу машины.
«Волга» стала разворачиваться по площадке, а я прикурил сигарету - своеобразный таймер времени, за которое машина с господином Снегиревым на борту должна была отъехать на безопасное расстояние.
Докурив, подошел к обрыву и негромко сказал вниз:
- Все, хорош, ребята! Цирк уехал.
Вот Снегирев-то этого не видел! Пацаны были закреплены на скале страховочными веревками, а весь полет у них занял не более полуметра. Мы сбросили им веревки с карабинами, которые они перецепили на свои «беседки», надетые поверх бандитской амуниции. Подняв пацанов на площадку, мы все вместе долго хохотали, вспоминая обстоятельства дела. Веселило все: и размазанный кетчуп на физиономиях ребят и обалдевшая рожа Снегирева, умело смоделированные крики «умирающих» и удары бьющихся о камни тел…
Приятно быть победителем-хитрецом. Дело оставалось за малым – завтра поутру забить с господином Снегиревым стрелочку и забрать честно заработанное лавэ. А потом – сво-бо-да!


Глава 16. Победа


Утром Снегиреву позвонил один из парней Рыжего, у которого оказался самый конспиративный голос. Стрелка была забита классически: под мостом кольцевой развязки. А чтобы все было донельзя шпионажно, я обложил развязку людьми с радиостанциями, которые периодически бормотали в эфир всякую чепуху, типа: «Первый, первый, все чисто… Второй на связи... Третий тоже…Там же…»
На Снегирева это хриплое бормотание действовало благотворно. Он перестал оглядываться и открыл багажник, извлекая оттуда черный чемоданчик со вступительным взносом для вхождения под крышу ФСБ.
Я открыл чемоданчик – денег там было полным-полно и все отчего-то мелкими купюрами. Фильмов, наверное, насмотрелся, засранец. И весьма препаршивых, надо отметить, фильмов. Деньги я считать поленился. Просто прикинул сумму по количеству пачек и одобрительно хлопнул Снегирева по плечу:
- Вот теперь все в порядке!
Тот даже порозовел:
- Вы действительно так думаете?
- Действительно… Думаю.
Я врал. В этот момент была только одна мысль: как побыстрее избавиться от навязчивого курганца. Он волновался и хватал меня за пуговицу:
- Я могу быть спокоен за свое будущее?
Все-таки у него было немало всевозможных косяков, раз он так пекся о собственной безопасности, то есть – шкуре.
- А как же! Можете быть совершенно спокойны. Идите, отдыхайте.
Кое-как распрощался с господином кроликом…э-эээ… то есть я хотел сказать – Снегиревым, и поехал к Рыжему в офис. По дороге остановился у киоска купить сигарет, заодно отцепил свои законные десять тысяч и спрятал их в багажник, под запаску.
Уже на подъезде к офису меня тормознул гаишник. Сам виноват: забылся, задумался, и вот результат – превысил какую-то поганую скорость. Медленно прижимаясь к обочине, взвешивал шансы: «Ауди» в угоне, но документы безупречны, плюс – мой поддельный статус подполковника безопасности.
Машина плавно остановилась. Гаишник неторопливо приближался. Он уже был рядом, когда я принял решение: ва-банк!
Быстро и решительно вышел навстречу гаишнику, на ходу распахивая пиджак и как бы случайно засвечивая наплечную кобуру с газовым пистолетом – точная копия «ПМ», даже рукоятка такая же, светло-коричневая. Гаишник напрягся, а я нагло и уверенно предъявил свои левые корочки и сухо скомандовал:
- Ваши документы, сержант! Немедленно!
- А в чем дело? – он как будто стал ниже ростом.
- Дело в том, - компетентно объясняю, – Что уже месяц в этом районе пасется шайка жуликов, выдающих себя за сотрудников ГАИ... Короче, ваши документы!
Он растерянно протянул удостоверение. Я внимательнейшим образом его проработал. В этой сцене сбывались мечты каждого автоводилы – поставить гадского инспектора ГАИ в развратную стойку модели «раком».
Я проверил все, что только мог: от нагрудной бляхи до наручных часов. И только тогда разрешил расслабиться:
- Все в порядке… Вы свободны, сержант!
Он удалился, скромно и виновато. А я продолжил путь в офис Рыжего. Там меня ждал потрясающий сюрприз. И звали этот сюрприз – Гоша Паритов. Сюрприз хлебал кофе, Рыжий – водочку. Под огурчики венгерские, маринованные. Я не стал отставать от коллектива, соорудив дикий коктейль из перемолотых кофейных зерен, сахара и двух чайных ложек коньяку. Добавил кипятка, размешал, попробовал – супер! Прикурил сигарету и только тогда спросил Паритова:
- Вы же вроде в тюрьме?
Гоша снисходительно улыбался. Он жутко любил удивлять окружающих своим всемогуществом:
- Конечно, в тюрьме. На нарах лежу. Разве не заметно?
Я бросил чемоданчик на стол, буркнул:
- Не заметно. Вот деньги.
Паритов удовлетворенно засопел и открыл чемоданчик.
- Отлично, Студент! Чистая работа. Свое, как я вижу, ты уже взял…
- Угу, - согласился я. – Вроде как в расчете?
- В каком? – ухмыльнулся Гоша.
- Я свободен? Во всех смыслах?
- Во всех… Гхм… От нас – да. От себя – вряд ли…
Сегодня я что-то туго соображал:
- Как это?
- Узнаешь еще… Будь здоров!
- Буду, - клятвенно пообещал Паритову и отправился на свежий воздух.
Криминальную «Ауди» бросил во дворе, за пару кварталов от дома. Добыл из-под запаски сверток с деньгами и дальше пошел пешком, медленно и устало.
Итак, победа. Полная и повсеместная. Я свободен, при бабках, но… Не при делах. Впрочем, дела – вещь самообразующаяся, если только есть ради чего, ради кого… Сразу вспомнил ее, которую попытался забыть в горячке разводок – Катю.
Завтра я начну биться за нее, как тигр, и пусть только попробует кто-нибудь встать поперек дороги! А пока шел домой, по одной-единственной причине: утро вечера мудренее.
Поднимаясь по лестнице, услышал заливающийся трелями телефон. Рванул, как в армии, на краповый. Быть может, звонила Катя?
- Слушаю.
- Это Юля, - у нее всегда был очень характерный тембр голоса, чуть глуховатый и одновременно разбитной, я вспоминал его… Юля, Юля... Юля?!
- Юлька, ты?! - я почти вскрикнул, но тут же осекся: когда-то этот тембр для меня значил слишком много.
С трудом совладал с собой, задавая простой и обычный для такого случая вопрос:
- Как дела?
- Нормально. А у тебя?
- Потихоньку.
- Ты сейчас стал таким... э-ээ... крутым, вроде?
- Да, есть такое дело.
Мы замолчали. Этот звонок застал врасплох и совершенно сбил с толку. О чем говорить-то?
- Ты знаешь... - прервала она затягивающуюся паузу. - Я развелась.
Молчу.
- Ты что, не слышишь?
Представил себе ее взгляд, полный неуверенности и тоски. И опять сам виноват. Вселил, понимаешь, в слабое женское сердце массу надежд и разочарований, успел упасть и подняться над обстоятельствами, а теперь коварно отваливал в сторону, по-подлому забыв, что было... Да и было ли? До сих пор не знаю.
- Не молчи... Произнеси хоть слово. Ты же всегда находил, что сказать...
Голоса из прошлого - всегда болезненная и очень ненужная вещь... Не могу быть предателем настоящего. Ужасно грубо и нетактично, но я отключил телефон. Все, меня нет.
Стоп. А если Катя… Вдруг, а? Нет, я все прекрасно понимал, насколько это ботва: ждать у моря погоды. Нужно идти самому, падать на колени, каяться, что-то доказывать, хоть что-то делать… Но все же… Вдруг?
В общем, включил аппарат обратно. И он тут же ожил бодрыми трелями. Радостно схватил трубку, но услышал баритонистый голос:
- Здорово!
- Привет.
- Хочешь приколоться?
- Валяй.
- Что там у тебя на правой руке?
- Синяк. Вчера подружка укусила.
- А ты?
- И я ее тоже. Только не в руку, а гораздо ниже. Продолжать, извращенец?
Голос заметно напрягся:
- У тебя на руке татуировка волка, а человек, который делал тебе эту татуировку, умер сегодня ночью.
Мне сразу как-то расхотелось шутить:
- Как, почему, отчего?
- Сердечная недостаточность. А почему… Потому, что его время вышло. Жаль, что твое пока нет. Пока нет...
- Кто ты?
- Ты знаешь, кто я. Помнишь, как я лежал за палаткой?
У меня перехватило дыхание:
- Что?!
- То самое. И помни: я приду за тобой. Завтра. В «афганском» кафе, ровно в двенадцать.
Он положил трубку.
Вот те раз! Какой, однако, сегодня день на телефонные сюрпризы!
«Вот те два! - шепнуло нехорошее предчувствие и я согласился с ним. - То ли еще будет…»


Глава 17. Откровения


Всю ночь честно пытался заснуть… Не мог. Грызли две мысли: что с Катериной и как победить моего демона, самого себя, в себе. Кое-как дожив до утра, долго пил кофе и приводил нервы в порядок. А когда показалось, что привел, взял машину и рванул к Кате домой.
Летел к ней как на крыльях, выжимая из мотора все, абсолютно наплевав на красный свет и опасность разбиться. На заднем сиденье теснились алые ряды роз, пьяня своим ароматом. Я вез эти стройные ряды ей, в знак любви и признательности за одно ее существование.
Уже скоро. Поворот... Газу, газу! Кыш все с дороги - я еду! К ней еду! Последний поворот… Влетаю во двор. Бегом в лифт, и вот уже трезвоню в дверь. Открывает ее мама, сочувственно сообщает, что Кати нет, ушла туда-то…
Еду «туда». Расспрашиваю людей, но… Мимо. Ее там уже не было. Как заколдованный круг… Мне давали новые адреса, я мчался по ним, искал, расспрашивал, но везде опаздывал, где на двадцать минут, где на пять…
Я начинал психовать, заводиться. И как следствие – делать ошибки. Как только понял, насколько взвинчен, сразу прекратил поиски. Не хотел, чтобы она увидела меня таким: разбитым и дерганым. Очень не хотел. А поэтому развернул автомобиль и поехал на загадочную двенадцатичасовую встречу.
В «афганское» кафе прибыл ровно в двенадцать ноль-ноль. Случайность или судьба? В помещении было пусто, если не принимать во внимание двух еще зевающих официанток и алкаша Петровича.
Подсел к нему:
- Ты тут чего делаешь?
- У тебя здесь, кажется, встречка назначена?
Уже не удивляюсь его всезнанию - настолько устал после бессонной ночи и автогонок, что мне все по фигу:
- Ну?
- Ну, ну... Баранки гну! - весело отвечает он. - Разжую, что к чему.
- Разжевывай… Я тоже поем.
Заказал пиццу и колу. Петрович беспрестанно улыбался, но его улыбка становилась все более напряженной:
- Удивляешься?
- Не-а.
- Это правильно. Только договоримся сразу: без драк и преждевременных инфарктов, хорошо?
- Хорошо. Не тяни кота за хвост.
- Не буду. Ты знаешь, кем я работаю?
А ведь действительно! Я даже не знал, чем этот жук промышляет по жизни.
- Ну и кем?
- Я судмедэксперт.
- Ну и..?
- И давным-давно работаю на Паритова.
- Ах, вот как… - я сразу забыл о еде, откинулся на спинку стула, разглядывая серьезную физиономию Петровича.
Старина Паритов оказался на высоте: так грамотно подставить меня на левой телке и так четко разыграть попавшую ему в руки козырную карту мог только он. А инструментом во всей этой сложной комбинации послужила липовая экспертиза «мэйд ин» Петрович.
Одно не ясно:
- Петрович, ты на кой черт мне все это рассказываешь?
Тот хмыкает, тянется за сигаретой:
- Хороший, просто отличный вопрос! Помнишь медсестру? Там, в госпитале?
- Веру Евгеньевну?
- Да. Ты откуда про нее знаешь?
- Учились вместе…
Как тесен мир! Иногда даже слишком.
- И что она тебе рассказала?
- То, что ты ей сам и рассказывал: про духа, который влез тебе в мозги, про татуировку и про все прочее такое…
Вот черт… И кто просил ее трепаться про все дерьмо, которым я поделился с ней как с другом, но друг воспринял мой рассказ как неудачный прикол… Но это все было очень давно. И, как говорится, неправда. Так что Петрович жестоко обломается, пытаясь поймать меня на этой фишке.
Перехожу в наступление:
- Ну и что? Мало ли у кого какие глюки спьяну? Только не ври, что тебе твои покойники не снятся.
Петрович не отрицает:
- Раньше снились, бывало. Но я быстро выучился лечить эти сны так же, как и ты, водочкой.
- Я уже не пью.
- А кто пьет-то? Никто не пьет! Просто каждый находит себе собственный сдвиг, чтобы занять мозги. Когда он один – с этим еще можно существовать. Но когда их целый букет, как у тебя… Это…Мм-м… - он долго пытался подобрать нужное слово и наконец нашел: – Клиника!
- Ого! А примерчик можно?
- Запросто! - в голосе Петровича понемногу прорезались мефистофельские нотки. - Ты что, всерьез думаешь, что Катя тебя… В смысле, действительно встречается только с тобой?
Я хорошенько подумал:
- Вряд ли. У нее тысяча поклонников. Среди них иногда попадаются действительно интересные типы.
- И ты об этом так спокойно говоришь?
- А что тут особенного?
- Э-ээ… Ничего…
Я хладнокровно продолжал трапезу. Петрович наблюдал. Он хотел меня зацепить, вывести из себя, чтобы я схватил его за отвороты пиджака и как следует тряхнул, заорал: «Ты врешь, гадина! Ты все врешь!» И чтобы официантки с пугливым интересом обернулись на нас… Но этот фокус точно не прокатит.
Я очень благодушно улыбнулся ему и полез в карман за сигаретами. Вот досада: курева на месте не оказалось. Хм, странно… Вроде было… А впрочем, обронил, наверное, где-нибудь. Недолго думая, похитил сигарету из пачки Петровича. Тот не возражал. Прикурил, выкашлял дешевый дым советского «Бонда»:
- Так зачем ты меня сюда пригласил?
Петрович изумляется:
- Кто? Я тебя никуда не приглашал.
- Недопонял!
- Чего тут непонятного? Просто зашел сюда пожрать после ночного дежурства.
- И все?
- Конечно, все, - Петрович обеспокоенно смотрел на меня. – Слушай, Студент, ты плохо выглядишь… Нервный какой-то, дерганый... Что-то случилось?
- Зачем раскололся-то?
- Я же говорил, Студент, нравишься ты мне. А поскольку Гоша тебя отпустил, я и отдал все расклады.
Уже вообще ничего не понимал. Но все равно сделал вид, что полностью разобрался в ситуации.
- Зря принимаешь меня за какого-то монстра, Студент, - мягко укоряет Петрович. – Я тебе друг, помни это… А тебе обязательно нужно отдохнуть. Съезди куда-нибудь… Море, пляж, девочки, то, се…
- Угу, - соглашаюсь. – Ты извини, если что…
- Старик, все нормально!
Я пошатываясь вышел из кафе. Быть может мне вообще все приснилось: Афган, Гоша, Катя, этот дурацкий звонок? Тогда что есть правда? Отец как-то сказал, что я балбес. Правда, наверное. Только теперь не просто балбес, а балбес свободный от всего.
Нарезал на машине пару кругов по городу и неожиданно для самого себя вывернул на трассу. Проехал около десяти километров до указателя и остановился на обочине. Направо пойдешь… Налево… Мимо с ревом проносилась многотонная дребедень, воняющая соляркой и немытыми дальнобойщиками, а я сидел в машине, разглядывая здоровенный синий щит с белыми стрелками направлений.
А что если вот прямо сейчас взять и рвануть по указателям, найдя новое пристанище, вот так, случайно? Эта мысль очень даже понравилась. Начать новую жизнь… Может на этот раз мне повезет?
Выжал сцепление, включил передачу, но что-то остановило меня. Посмотрел назад: розы, алые, как кровь, розы… Пока я метался по горячему городскому асфальту, они увяли, опустили свои чудные, туго спеленутые природой головки. Они должны были принадлежать ей, но раз так…
Вышел из машины, достал этот букетище и положил на обочине. Отошел в сторону, оценил – прямо как у подножия постамента… Вот дьявол… Этот памятник сильно смахивал на надгробный. Ненавижу такие: слишком много их было в моей жизни. И они до сих пор мучили меня, как и эти цветы. Цветы…
Раздобыл в багажнике пластиковую бутылку из-под газировки, стравил с патрубка бензонасоса немного бензина и вылил все это дело на букет. Щелчок зажигалки…
Букет вспыхнул мгновенно. Алый цвет поначалу еще пробивался сквозь языки пламени, но лепестки скоро обуглились, а пламя стало желтым и коптящим.
Процедуру казни я не стал досматривать до конца. Завел машину и решительно развернул агрегат по направлению к городу. Был ли у меня план? Не знаю, наверное… Какая-нибудь ерунда всегда есть.
Итак, я возвращался домой. Я уже забыл, сколько дней не спал, а в голове бродила такая мешанина… В которой я окончательно запутался, как в бесконечно вязком бездонном болоте.
Завтра. Все будет завтра. Если будет…


Глава 18. Грызть себя


Победителя видно сразу. Извне. В такое время кто-нибудь тебя непременно похвалит, ласково гладя по шерстке: «Хороший песик, хороший... Не лаешь, не кусаешь, кушаешь хорошо...»
А вот беспричинно тяпнуть бы такого зубами по горлу, а потом прислонить слабой спинкой к теплой стенке и проникновенно спросить:
- Где же ты был, сука, когда я, подыхая от тоски и отчаяния, в полном одиночестве бился головой о стену, не видя ни малейшего намека на выход?
Вот просто из спортивного интереса - что бы он ответил? Но наверняка: «Ах, мы не знали, не видели...»
Вранье! Все видно, причем достаточно ясно. Помнится, в период жесточайшей депрессухи, когда я входил куда-либо, то сразу привычно ловил на себе взгляды людей, своей нездоровой заинтересованностью похожие на тот, которым провожают похоронную процессию.
Ох уж эти люди! Они чувствуют, они все чувствуют, цепко удерживаюя тебя за концы обнаженных нервов, подобно паукам, чутко прислушиваясь к колебаниям паутины, сдох ты или пока еще в силах шевелиться...
Удача, равно как и неудача, имеет свои особые флюиды, ауру. Потеряй хоть на миг равновесие, оступись, закачайся над пропастью - этот выброс адреналина не пройдет незамеченным для окружающих. Они тут же распнут тебя на кресте обстоятельств, а потом мгновенно позабудут. Но если уж судьба попадает на светлую полосу, эти поганые крысы, только было сбежавшие с тонущего корабля, спешат вернуться назад, к закромам славы и денег. С тобой вновь начинают здороваться, даже незнакомые люди, телефон оживает, ты нужен, ты востребован... Но никому нет дела, что ты прошел ради этой пресловутой востребованности, этакое полное троюродное наплевать...
Прошла целая жизнь, и во имя чего? Досыта настрелявшись, навоевавшись с полчищем ветряных мельниц, наконец, заработав уйму денег, обретя славу и известность, пусть даже самого мерзавного характера, я вновь ощутил пустоту. Пустоту, которую оказалось абсолютно нечем заполнить. Мне опять стало омерзительно скучно...
Человек, побывавший на войне – отравлен до конца дней своих. Эта сволочь умеет высасывать до мозга костей, до последнего нерва. Но она помогла понять многое, но самое главное - сумела отнять веру в собственное бессмертие и безнаказанность совершенного зла.
Вообще-то, чтобы отдать концы, требуется до смешного мало, оружием может послужить любая фигня - осколок стекла или даже карандаш. Но на войне понимаешь, что оружие дает исключительное право пьянящей власти над местными кишлаками, которые ты можешь снести одним шальным залпом. Ты владеешь правом казнить или миловать выловленного духа. Никого потом не удивит, если ты выйдешь за рамки раз или два, просто, чтобы убедиться, удастся тебе это или нет. Но если это сделаешь, обязательно будешь стремиться расширить пределы всевластия, пока не натолкнешься на крепкую стену, границу, установленную самой судьбой.
А судьба немного похожа на снайперскую винтовку: как только попадаешь на прицел, уже не принадлежишь себе до конца. В знак предупреждения начинаешь получать мелкие неприятности. Затем, не вняв предупреждениям, натыкаешься на прочную стену, которая дает только один выбор - либо жить в установленных границах, укрывшись от предназначенной судьбой пули, либо преодолеть стену и умереть свободным. Главное - вовремя понять, что уже достиг дозволенного провидением…
Некоторые достигают этой черты и не преодолевают ее, или, пару раз перешагнув и вернувшись, не справляются со страхом за собственную наглость.
Иные переступают эту грань по много раз в день, хмелея от чувства свободы, вседозволенности и постоянной угрозы наказания за проявленную дерзость.
Иногда мне кажется, что у каждого, любого человека есть собственный снайпер, отмеряющий пограничную меру человеческой удачи и наказывающий за жадную попытку откусить от жизни больше, чем можно съесть реально...
Он ждет, мой снайпер, терпеливо ждет, когда прольется последняя капля из опрокинутой чаши с удачей и везением. Ждет... А дождавшись, хладнокровно берется за винтовку, пялясь на тебя такими мертвыми и безразлично пустыми глазами...
Но ведь только все это ерунда. Война, братва – какая чушь! Я сам подставил себя и свою любовь. Сам… И нечего выдумывать всякую ерунду.
В этот момент принял три решения: первое – сегодня непременно устрою своего рода поминки по самому себе, второе – разберусь со зверем, который до сих пор (Петрович прав!) жрет меня изнутри, и третье – завтра все-таки уеду. К чертовой матери и навсегда. Чтобы начать все… О, господи! Сначала.
И вот сижу на балконе со стаканом в руке, уставившись невидящим взглядом прямо перед собой. Сгущались сумерки, вечер незаметно обратился в ночь, а черный квадрат балконного окна стал казаться проекцией всей моей дурацкой жизни. Сделав пару глотков, застыл в этом квадрате…
Что-то я не рублю в этой жизни, какую-то фишку не просекаю... Но какую? «Такой большой дядька, а до сих пор не сообразил?» От неожиданности выронил сигарету. Наклонился, попробовал поднять - не вышло. Пальцы не слушались.
«Пальчики дрожат? - ехидно спросил голосок. - Я же тебя предупреждал, что она сволочь и предательница, как и все вы, люди»
Онемевшие губы едва слушаются, но я отвечаю:
- Ты! Заткнись...
«А с чего ради? Чем это я не прав? - продолжает ехидствовать голос. - Сколько раз ты пытался меня убить, а? За что? За то, что я не боюсь говорить, что жизнь - дерьмо? Только за это? Тогда ты просто трус, и я зря нянчусь с тобой!»
- Я... Я не трус! - отвечаю, но сигарета никак не хочет идти обратно в руки. - Убил тебя живого, убью и мертвого!
Голос-то балдеет. Сегодня он на коне и знает это. Знаю, верю, что все-таки он не прав, но как это доказать... Не знаю! И это убивает больше всего. Умудряюсь подобрать сигарету. Получилось, черт возьми, получилось!
Стоп, эмоции в сторону. Что я только что молол? «Убивает?» Убивает, убивает... Лихорадочно затягиваюсь сигаретой, решение где-то тут, рядом, близко...
Нужно его убить – это факт. Этот психоз живет за мой счет. И существует до тех пор, пока существую я. Следовательно, если... Понял, до чего додумался, и мне стало страшно. Но с другой стороны… Плевать. Какой смысл? Лучше одним ударом покончить со всеми напрягами, а в качестве предлога выступит уничтожение этого дерьма, поселившегося в моих мозгах. Даже улыбаюсь, честно-честно. Ну-ка, дерьмо, что ответишь?
«Да ничего. Ты трус и не сможешь этого сделать. Был бы смелым, убил бы всех: Соколова, Снегирева, Гошу, Петровича и ее, само собой»
Ха, убил... Нет уж! Кончились эти игры. Больше не хочу убивать. Разве что его, нутричерепного дьявола. «Акела промахнулся...» Дремлющий на моем плече волк должен уснуть навсегда. Ему незачем больше открывать свой кровавый взгляд - врагов больше нет... Впрочем, и друзей тоже. Один, я остался один, повторяя смысл своей случайно-пьяной татуировки, оказавшейся знаком принадлежности и судьбы, только вот взамен не досталось ничего, кроме...
Призрак возник передо мной, хромой и ухмыляющийся. В изодранной военной форме без знаков отличия. Я не верил своим глазам – возможно, именно так сходят с ума?
- Это… Ты?!
- Я, – насмешливо отвечает он. – А ты думал кто, господь Бог?
Он реально ожил, мой дьявол, мой призрак!
- Время умирать, старина…
Кто это сказал, он или я? Неважно… Уже неважно. Я вытащил из-под кровати изрядно запылившийся наградной пистолет, извлек обойму – один патрон. Вполне хватит для исполнения последнего плана. «Может не надо цирка?» – проникновенно шепнул дьявол, но его полудохлый шепот лишь только придал сил. Я знал: если поддамся, откажусь от своего замысла, это говорящее дерьмо поглотит меня целиком, сожрет без остатка.
Да! Точно! Закрыл глаза и вложил в рот холодный ствол пистолета. Надо, чтобы наверняка, сразу, чтобы затылок вместе с пулей, по стенке… Дрожащий палец лег на спусковой крючок… Металл кажется раскаленным и отчего-то влажным. Черт подери… Как это оказывается непросто – убить себя. И своего двойника, который уже не ухмыляется, теперь он жалобно просит:
- Брось! Глупо! Мы сможем выжить!
Че-го, че-го? Мы? Выжить? А вот хрен! Моя текущая боевая задача - умереть, и именно ее следует придерживаться. Полностью выдохнул воздух из легких и начал сгибать палец на спуске... Спусковой механизм преодолевает тугое сопротивление пружины…
...Очнулся от ощущения чего-то теплого и яркого. С трудом разлепил веки: это было солнце, нормальное рассветное солнце. «Вставайте, граф! Вас ждут великие дела!» Где я это читал? Или слышал? Ничего не помню…
Под ногами валялся пистолет. Поднял его, дернул затвор. Патрон вылетел на пол, покатился под кресло. Долго его искал, а еще дольше рассматривал: боек «Макарова» ударил точно по центру капсюля, но выстрел… Его не произошло. Осечка. Эта осечка навсегда убила мой страх и моего призрака.
Я медленно поплелся на кухню, за сигаретой и трехлитровым глотком воды. И первое, что там увидел – стихи, как когда-то, криво выцарапанные на столешнице:


Предельно все - слова, любовь и мысли,
Поступки, действия, вино…
На кой мне все мои корысти?
Вот дьявол… И стакана дно.

М-да... Как паршиво все сложилось!
Так близко были: губы, нежность…
Но… Зеркало разбилось.
Не собрать.

А впрочем… Если продолжать…
Я буду ждать, надеяться и верить,
Что все вернется… И она...
Моя... Одна...


Я тупо таращился на строчки стихов, не вполне понимая, откуда они взялись. В голове заверещали три тысячи склочных чертей, но я успокоил их похмельным остатком вина. А заодно изменил первоначальный план.
Ничего не поздно! Я вернусь, я все равно вернусь! В себя, свою жизнь, к моим приключениям и моей Кате. Я ей все расскажу, она поверит и поймет, не может не понять. Королевы на то они и королевы, что все понимают...
Чего ждать? Оделся, вышел на улицу и обалдел: какое было утро! Чудесное, совершенно новое утро… И почему раньше не замечал, насколько свеж этот теплый утренний воздух? Он пьянил голову почище всякого вина. В голове плыл блаженный туман… Я сделал шаг с тротуара, услышал визг тормозов, чуть позже увидел набегающую глазастую морду «шестерки» и поймал удар радиатором по коленям.
Машина остановилась. Меня закинуло на капот, я прокатился по гладкому вишневому железу, ударился затылком и упал на асфальт. Смутно слышал, как хлопнула дверь «шестерки», кто-то подошел ко мне. Попробовал поднять голову, рассмотреть его, но он коротко замахнулся и хлестко врезал мне прямо по лицу чем-то тяжелым и длинным…


Эпилог


Одним скучным вечером, дежурный врач травматологического отделения с самой обычной фамилией Сергеев развлекался тем, что листал журнал поступивших больных.
Один из пациентов привлек его внимание. Его подобрали на улице: серьезное сотрясение мозга, многочисленные ушибы и глубоко рассеченная бровь. Кто-то со «скорой» сказал, что парня вроде как сбила машина. «Вроде как» – потому что никто толком не видел. Документов у пострадавшего не оказалось, был без сознания, так что личность установить не удалось. И даже когда пришел в себя, не ответил ни на один вопрос, отделываясь коротким: «Не помню».
Загадка… А еще таинственней были фразы, которые он произносил, пока находился в бессознательном бреду, необычная наколка на правом плече и руки, ухоженные аристократические руки. Эх, загадка… Вот бы ее разгадать… Где-то глубоко в дебрях медицинского халата таился сыщик.
Скрипнула дверь, и доктор Сергеев позабыл, как дышать. Да и надо ли, дышать-то? Просто увидеть такую девушку – уже счастье. А она вошла к Сергееву в отделение. Поздним вечером. Одна. Проигнорировав молодецкую личность дежурного, решительно направилась по коридору.
Сергеев остановил ее:
- Вы куда это, барышня?
Девушка наконец-то заметила его:
- Скажите, к вам в отделение поступал человек, сбитый на улице машиной?
Дежурный врач совсем недавно окончил институт, и старался быть солидным, строгим и основательным:
- К нам постоянно кто-нибудь поступает. Как его фамилия?
- У него на плече выколота волчья морда.
У Сергеева что-то радостно екнуло в желудке. Вот он, ключ к разгадке загадочного пациента!
- Как его фамилия? – как смог суровее переспросил он.
Девушка ответила вопросом на вопрос:
- Можно к нему пройти?
Сергеев замялся:
- Приемные часы, знаете ли…
Она подошла ближе. Сергеев почувствовал ее горячее дыхание.
- Мне нужно к нему пройти.
- Так я же… С пяти до семи… Вечера…
Еще ближе... Сергеев сдался:
- Двенадцатая палата…
Она кивнула и уверенно пошла по коридору, как будто заранее знала и номер палаты, и куда идти. Девушка исчезла в двенадцатой, а Сергеев так и остался наедине со своим дурацким журналом. Но уже через двадцать секунд начал ерзать на месте от все более и более грызущего любопытства. А еще через десять – стал осторожно пробираться к полуоткрытой двери палаты.
Она сидела на табуретке около больничной койки и что-то тихо говорила парню, а тот так же тихо отвечал. Сергеев навострил уши.
- Ох, и дурак же ты…
- Да, самый настоящий, каких свет не видывал. Но я все-таки нашел тебя.
Даже в темноте было заметно, как она улыбнулась:
- Жалеешь?
- Да, - он тоже улыбался. - Что не нашел тебя раньше.
- Наверное, раньше бы ничего не получилось.
- Хм… Наверное...
Половица под ногой Сергеева предательски скрипнула, они обернулись и сразу увидели его за дверью.
- Эй, док! – хрипло окликнул Сергеева парень. – Иди сюда.
Врач робко вошел в палату.
- Как тебя зовут?
- Вадик… - совсем по-детски пискнул Сергеев.
- Слушай, Вадик, мне нужно выйти отсюда. Поможешь?
Он не колебался ни секунды:
- Да. Конечно.
- Найди мне какую-нибудь одежду. Сможешь?
- Пять секунд! – доктор почувствовал себя важным участником в незнакомой, но очень интересной игре.
Он быстро притащил чьи-то ветхие шмотки: широченные брюки, майку и тапочки. Общими усилиями напялили на мужчину одежду и проводили на улицу, через служебный выход приемного покоя.
У дверей ждала машина. Девушка села за руль, загадочный пациент – рядом. Они прощально помахали Сергееву. Тот тоже было поднял руку, но машина резко взвизгнула и стремительно ушла в темноту. Доктор Сергеев достал сигарету, прикурил и скорбно выдохнул в темноту горький дым.
Приключения! Игра без конца, цели и остановок… Быть может, он зря стал врачом? Он белой завистью завидовал своим случайным знакомым. Эх, вот у них жизнь! Очень интересная, наверное. И веселая.
Доктор грустно вздохнул, выкинул окурок, сделал шаг к дверям приемника и
тут же наткнулся на живот незнакомого здоровяка, незаметно подобравшегося сзади. Здоровяк положил Сергееву на плечо тяжеленную ручищу и ласково улыбнулся оскалом металлических коронок:
- Здорово, доктор! К тебе тут вроде одного парня привозили? Которого машина сбила, помнишь?
Сергеев опять вздохнул. Он все помнил.

Оставлять комментарии могут только
зарегистрированные пользователи, .